JIMI 

     Гитары          и все остальное   

Яндекс.Метрика Следить за новостями:


СКОТТ ИЭН:
Мужик. История того чувака из ANTHRAX.
Автор: Скотт Иэн при участии Джона Видерхорна.
Переводчик: Дмитрий Семёнов (mail) 2015



Глава 3. Рок-н-рол ночь напролет.

(Название главы соответствует названию песни “Rock And Roll All Nite” группы KISS)

Когда закончилась школа и наступило лето, мы поехали в детский летний лагерь Кэмп Каюга в Хоунсдейл, штат Пенсильвания. Это было круто, ведь теперь я был в стороне от домашних ссор, мог тусить с другими детьми, заниматься спортом и плавать. Кроме того, я получил свой первый опыт общения с девчонками. Когда я жил в Бей Террес, большинство девчонок, которых я знал с седьмого по двенадцатый класс, были богатыми еврейками, типичными япошками. Моя семья едва принадлежала к среднему классу, и мы жили в очень крохотной двухкомнатной квартире, так что о свиданках можно было и не мечтать. Эти девчонки и дважды не взглянули бы в мою сторону. Но в Кэмп Каюга все только и делали, что веселились и занимались петтингом. Практически не имело никакого значения, как ты выглядел, если только ты не был полным уродом. И вожатым было на все насрать. Как только заканчивался день, они тут же закидывались, поэтому мы носились как угорелые. Там я познакомился со многими девчонками. Я никогда не отрабатывал ни одну из них до конца, но было много поцелуев и, говоря современным языком, глубокого петтинга.

Мне было двенадцать с половиной, когда я впервые словил оргазм с девчонкой. Ее звали Джули. Мы оба были молоды и понятия не имели, что делаем, но природа взяла свое, и мы догадались что делать, не доводя все до траха. Ни одна из тамошних девчонок не занималась сексом, включая Джули, потому что они боялись залететь. И все знали, что мы просто веселимся и все это не всерьез. Однажды Джули спросила: “А мы парень и девушка?” и я ответил: “Ну, я живу в Нью-Йорке, а ты в Пенсильвании. Наверное, нет”.

Даже после лагеря я был счастливым ребенком. Некоторые были подавлены и угнетены, когда разошлись их родители, но когда мои предки пошли каждый своей дорогой в 1975-ом, у меня была куча музыки, я играл в бейсбол, зависал с друзьями и гонял на скейте – куда еще счастливее. Вне сомнения, 1977-ой стал золотым годом моей юности. Мне было тринадцать, Янкиз выиграли первенство, у меня состоялся мой бар-мицва, и я получил все свои подарки и чеки. (Бар-мицва - еврейский религиозный ритуал празднования совершеннолетия у мальчиков (в 13 лет). Кстати, вся церемония была одним большим обманом. Я не знал иврита, потому что не ходил в еврейскую школу. Я мог бы ходить, но те мои друзья, кто ходил туда, ненавидели ее до глубины души. И я ходил достаточно на их бар-мицва, чтобы понять, что не хочу три часа подряд петь стоя. Я сказал себе: “Я не хочу ходить еще в одну школу. Я лучше покатаюсь на скейте и поиграю в бейсбол”.

Дело в том, что для моего дедушки было важно, чтобы у меня состоялся мой бар-мицва, поэтому родители нашли мне репетитора, и он написал мою часть Торы на английском. “Бух-рух-ах-тах, Адо-най…” Фонетическая запись была перенесена на бумагу, чтобы я смог ее прочесть. Вся церемония заняла около семи минут, но этого было вполне достаточно для дедушки. Он был счастлив, и это единственное, что имело значение. Время моего бар-мицва подошло как нельзя лучше. Я только-только всерьез заинтересовался скейтбордом. Этот спорт переживал вторую волну популярности. Первая волна пришлась на 60-е, когда у всех были эти крошечные деревянные доски с колесиками из камней. Это было довольно примитивно. С появлением колес из уретана в середине 70-х скейтбординг стал совершенно иным видом спорта, потому что ты мог маневрировать на доске с бОльшей точностью и выполнять трюки, требующие реального мастерства.

Я получил свой борд от Вэл-Серф, фирмы заказов по почте, размещавшей рекламу на последней странице журналов про скейтбординг. Я заказал доску ДжейЭндЭс Файберфлекс с колесами Роуд Райдер 4 и подвеской Трэкер. По тем временам это была хорошая сделка. Я обменял колеса Роуд Райдер после выхода Криптоникс. У моих друзей и брата тоже были скейты, и мы делали все, что было в наших силах, чтобы подражать скейтерам на картинках журналов. Видео тогда еще не было. По телеку не показывали программ про скейтбординг. Ты просто видел фото парня, выполняющего трюк, и пытался понять, какого черта он вытворяет. Как правило, мы съезжали с холмов Квинса так быстро, как могли. Мы, словно самоубийцы, убивали себя, падая с бордов, наезжая на колдобины со скоростью тридцать миль в час и расфигачивая свои руки и ноги. Мы носили защитные подушки для локтей и колен и на нас были джинсы, но если ты падал на высокой скорости, можно было порвать пополам пару толстых джинс. В тот момент моей жизни скейтбординг занял первое место перед бейсболом. Каждый день после окончания уроков я занимался только им, а когда не было школы, я катался весь день.

После бар-мицва я собрал все накопленные наличные, около 1100 баксов, и купил билеты на самолет для себя и брата в Лос-Анджелес, где мы гоняли на скейтах все лето. Подруга мамы, Бобби Цукерберг, разрешила нам пожить у нее в Лагуна-Бич, потому что в 1977-ом в Квинсе не было скейтпарков, но они были очень популярны в Лос-Анджелесе. Мы жили в паре кварталов от океана. Это был полный улет для двух подростков из Квинса. Единственное, что меня беспокоило, так это что я не знал, как мне следить за Янкиз, пока мы в Калифорнии. Я решил это маленькую проблему в один из первых вечеров нашего пребывания. Я сидел на крыльце с транзисторным радиоприемником и слушал игры Энжелс, потому что каждые тридцать минут или около того объявляли очки всех команд, участвующих в первенстве.

В той же степени, как я переживал за Янкиз, все время в Лос-Анджелесе было посвящено скейту. Его было хоть пруд пруди. Бобби работала медсестрой, поэтому каждое утро по дороге к больнице она высаживала нас в скейтпарке в Ирвине, а потом забирала нас в обед, когда заканчивалась ее смена. Это был наш детский сад. Мне было тринадцать, брату – десять. Я и мечтать не мог о лучшем способе провести лето. Мы очень много узнали о райдинге по бассейнам и насыпям, видя, что вытворяют калифорнийцы. Мы постигали все эти уличные трюки и не могли дождаться, когда покажем наши новые умения нашим друзьям дома. И вдруг в последний день я сломал запястье.

Я заехал на шесть или семь футов по стене скейт-пула, и когда стал разворачивать борд на 180 градусов, чтобы съехать со стены, задняя нога соскользнула с борда. Каким-то образом я приземлился на боковую поверхность борда, а левая рука оказалась подо мной. Я услышал громкий хруст, увидел ослепляющую красную вспышку и почувствовал очень острую боль в запястье, которое уже начало распухать. Брат побежал ко мне, и я закричал: “Найди мой борд!”, потому что когда я упал на него, он выскочил из-под меня и укатился. Он нашего его, потом мы позвонили Бобби на работу, она забрала нас и отвезла в больницу. Врачи осмотрели мою руку под рентгеном и увидели, что у меня перелом запястья. Они решили не вправлять его, потому что на следующий день я летел в Нью-Йорк, и они беспокоились за опухшую руку. Врачи обмотали руку бинтом, наложили шину и сказали, что мне нужно обратиться к доктору, чтобы вправил запястье после моего возвращения в Нью-Йорк.

Полет домой был полным отстоем. Боль в руке просто убивала меня, но приходилось терпеть. На следующий день мы отправились к доктору, чтобы вправить руку, и он посмотрел на меня и сказал: “Сделай глубокий вдох, будет больно”. Затем он взял мою руку и вправил ее на место. В течение пятнадцати секунд я был в агонии, а потом боль ушла, и доктор наложил гипс на мою руку. Я проходил в гипсе шесть недель, и вот тогда я понял, что скейтбординг больше не является моим приоритетом номер один. Одна только мысль, что я не смогу играть на гитаре в течение шести недель была более невыносимой, чем мысль о прекращении занятий скейтом.

Когда гипс сняли, первое, что я сделал, это взял в руки гитару. Я продолжал заниматься скейтбордингом, но никогда не выходил за уровень любителя. И несмотря на свою сильную любовь к гитаре, я еще не ассоциировал ее со средством своего будущего существования.

Поворотный момент произошел в конце 1977-го. 14 декабря я увидел KISS в Мэдисон-Сквер-Гарден. Я достал билеты в Тикетроне в Муншайн Рекордс, не выходя из торгового центра Бей Терес напротив того места, где я жил. Тогда нельзя было заказать билеты по Интернету или даже по телефону. Ты должен был ждать в очереди вместе с другими фэнами, некоторые из которых провели в палатке всю ночь. Мы встали очень рано утром и сразу пошли за билетами на KISS на все три шоу. И несмотря на это наши места были фиговыми – позади пульта звукорежиссера. Я до сих пор храню программку гастролей и футболку, купленную первой ночью. Ясен пень, она больше не налезает, но это отличный сувенир. Билеты стоили 6 с половиной баксов. Я заплатил за них сам. Это был первый раз, когда мама отпустила меня на концерт с друзьями без сопровождения отца или дяди. То, что мы больше не были на привязи, только добавило нам возбуждения.

Мы поехали на поезде. Шоу было полным улетом. Нас окружали 18 000 кричащих безумцев. Музыка была невероятно громкой, и мне потребовалось услышать пару песен, прежде чем я въехал в то, что слышал. И я все так же охреневал, прыгая вверх-вниз с моими друзьями. Когда мои уши адаптировались к громкости, мне просто сорвало крышу от того, как звучала группа. Джин пускал огонь, который я мог видеть, но тогда у них еще не было видеоэкранов, и мы были слишком далеко, чтобы увидеть, как он плюется кровью. Но даже само присутствие в этом зале с этой энергетикой было для меня жизнеутверждающим опытом.

Я уходил с арены со своими друзьями, чтобы спуститься к железной дороге Лонг-Айленд до Квинса, и сказал вслух: “Вот чем я собираюсь заняться. Вот оно. Я буду играть в такой группе, как KISS”. Я понимал, что необязательно буду плеваться кровью, пускать огонь и носить грим, но я хотел делать то, что делали эти парни. Я хотел писать и исполнять музыку, которую любил, находиться на сцене, отжигать на гитаре и иметь тысячи поющих фэнов. Это казалось лучшей работой в мире. В тот месяц мне исполнилось четырнадцать, 31 декабря, и я уже точно знал, кем стану, когда вырасту. После этого я начал проводить уйму времени в Манхэттене. Нужно было всего пятнадцать-двадцать минут, чтобы добраться до города на метро, поэтому после школы я сбегал в Гринвич Виллидж. Для четырнадцатилетнего подростка, увлеченного рок-н-роллом, Виллидж был сродни Диснейленду. Я вырвался из тисков Квинса. Цепи были разорваны, и теперь ничто меня не сдерживало. Я знал, что когда соберу группу, которая будет чего-то стоить, мы поедем в Манхэттен. Я уже мечтал о том, что стану частью большого, лучшего мира. Зависая в музыкальных магазинах и магазинах гитар, я представлял, что у меня есть миссия и я на верном пути. Я собирался убраться из города и путешествовать по миру. Все время я думал только об этом.

В 70-х в Нью-Йорке была мощная сцена диско, с местечками вроде Студии 54, для которой я был слишком молод и не выдержан, но эта музыка была повсюду. Шик, Виллидж Пипл и Донну Саммер все время крутили на радио, а улицы были полны дискомодников. В ответ на это безумие многие волосатики и рокеры запустили движение “Диско – отстой”. У них были футболки и значки. Это напоминало политическую кампанию. Я запрыгнул в фургончик, потому что люди, с которыми я тусил, терпеть не могли диско. У меня даже была футболка «Диско - отстой». Но в тайне я обожал диско. Нил Роджерс, который хвалил Шик и выпустил несколько самых клевых песен всех времен, типа “We Are Family” Sister Sledge и “Le Freak” Шик – был потрясающим гитаристом. А Виллидж Пипл были знаменитыми сценическими поп-звездами.

Я до чертиков обожал многое из этой музыки. Грув был отличным, гитарные партии фанковыми и непосредственными, ритм заставлял тебя трясти задницей, но я остановился на теме УайЭмСиЭй (Популярная песня группы Village People). Я любил диско, но терпеть не мог танцы. Одна только мысль танцевать буги ночь напролет была для меня не более заманчивой, чем удаление зубного нерва. Я был слишком застенчивым, чтобы получать удовольствие от танцев, и это одна из причин, почему я был тайным фэном диско. Но я всегда был откровенен по части музыки. Мой критерий отбора очень прост. Либо я любил это, либо нет, и только потому что я не любил что-то одно не значило, что я не попробую послушать что-то другое у той же группы и того же жанра. Я был открыт ко всему.

Кроме того, я был упрям как баран. Если я с кем-то не соглашался, особенно если это касалось музыки, я тут же давал об этом знать. Забавно то, что в общем и целом я был спокойным интровертом. Большую часть времени я жил в собственном мире, думая о будущем. Я понимал, что если хочу играть на гитаре и выступать на сцене, мне придется стать экстравертом и бесстрашным парнем. Поэтому я отучил себя от такого мировоззрения. С самого начала я хотел бороться со стеснением, делать все, что потребуется, чтобы стоять на сцене в лучах славы. В этом мире нет места страху.

Я думал о том, как ежедневно зажигаю перед кучей народа, почти каждый час – даже больше, чем думал о девчонках. Ни одна из девчонок, которых я знал, все равно не интересовалась рок-н-роллом, поэтому не скажу, что я упустил какую-то из них. Девушки вернулись в мою жизнь, когда я вернулся в детский лагерь в четырнадцать лет. (Сейчас, как отец маленького мальчика я заполню заявление в лагерь, когда ему исполнится четырнадцать – вот тогда приступай, Ревел). В 1978-ом, когда мне было четырнадцать с половиной, я отправился в лагерь полного дня, полный милых, привлекательных девушек. Они получали свой первый вкус свободы и могли делать все, что захочется. Я уже говорил, что они были привлекательными? Все, чего хотели эти девушки, так это ласки, даже больше чем девчонки в Кэмп Каюга. Только действовало то же правило – не трахаться. Меня это вполне устраивало, пока никто не прикасался к моему члену с последнего раза, как я был в летнем лагере. Опять-таки, я занимался с этими девушками всем кроме секса, и делал это гораздо чаще, чем два года назад. Вдобавок, на этот раз я типа знал, что делаю, поэтому это не было неловко, но при этом было столь же волнительно.

Лета в Нью-Йорке были клевыми, потому что не задавали домашних заданий, и у меня не было причин сидеть дома. Потом я пошел в седьмой класс в IS 25 в Квинсе и после школы до глубокой ночи зависал с друзьями. Я тусил и с подростками старшего возраста, и для них было обычным делом, что они не появлялись дома до 11 часов вечера в учебное время. По выходным не было комендантского часа. Мы ходили на бейсбольное поле или в парк вниз по улице, или к кому-нибудь домой послушать пластинки или бухануть. Иногда мы ездили в город. Я не терял над собой контроль. Я никогда не делал больших глупостей. Но для моей мамы это не имело значения. И однажды, когда я пришел со школы, она решила, что комендантский час для меня теперь будет начинаться в 9 вечера.

Я сказал: “К черту это дерьмо”. Вовсю шли тусовки, где можно было потусить с цыпочками. “Я тебе не ребенок, черт возьми. Я не буду приходить домой в 9 вечера”.

Поэтому я приходил домой, когда хотел, и мама кричала на меня. С минуту я огрызался, а потом шел спать. Всегда одно и то же: “Я не понимаю, зачем мне надо быть дома так рано. Все мои друзья…” “Да мне насрать, что делают твои друзья” – кричала она, да так громко, что будила брата. “Это мой гребаный дом и мои гребаные правила!”

Видимо материться было нормально, а вот приходить поздно домой – запрещено. Я сказал ей, что мне есть с кем потусить и у меня своя жизнь, и мне на фиг не упал какой-то комендантский час. Она схватила меня за руку и сказала: “Ты пойдешь к доктору Райсу. Тебе конец. Я упустила тебя. Это моя ошибка. Но тебе придется измениться”.

Она записала меня к чудо-доктору, и, должен признать, я немного нервничал. Я мог бы отказаться идти, но потом решил подыграть. Я к тому, что я не обязан был слушать этого чувака. Мы зашли в его офис в Грейт Нек, Нью-Йорк, и я увидел доброго, спокойного мужчину около шестидесяти. Он попросил маму выйти из офиса, и я сел в одно из кресел психиатра. Волноваться было нечему. Мы говорили около тридцати минут. Он спросил меня про школу, друзей, мои цели в жизни, что мне нравится делать и почему для меня проблема приходить рано домой. Потом он спросил, какие у меня отметки в школе. Я сказал: “У меня отличные оценки, в основном пятерки, иногда четверки”. И он спросил: “Ну, тогда я действительно не понимаю, в чем проблема. Ты пьешь или принимаешь наркотики?” Я сказал, что время от времени покуриваю травку, иногда пью пиво, водку и апельсиновый сок, но только во время вечеринок. Я едва ли напивался так, что потом у меня было похмелье.

Доктор Райс попросил маму войти и попросил сесть. “Послушай, Барбара” – сказал он. “Я буду краток, потому что, думаю, тебе нужно взглянуть на тот факт, что Скотт получает хорошие оценки и пока на его оценки не влияет то, чем он допоздна тусуется с друзьями, я не вижу проблем в его режиме дня”. Я посмотрел на доктора Райса как на супергероя. Он имел безусловный авторитет, и мама ему безоговорочно доверяла. Она потащила меня туда, думая, что доктор Райс взгреет меня. А он встал на МОЮ сторону! Я сказал: “Вот видишь! Вот видишь, мам! Я же говорил, что не делаю ничего дурного”. И она ответила: “Ладно, но с этого момента, если твои оценки станут хуже, если придет твой табель успеваемости, и он будет не так хорош или лучше, чем предыдущий, тогда в силу вступит комендантский час. Как тебе такие правила?” Я сказал, что меня это устраивает. Это была настоящая сенсация.

Я вдруг понял правила игры. Все, что мне требовалось, это не съезжать в успеваемости, и я мог делать все, что угодно, бля. Вот оно! Доктор Райс открыл мне секрет жизни. Какими бы ни были правила – будь то не отставать по успеваемости, радовать своего босса, писать хорошие песни, быть отличной концертной группой – делай счастливыми тех людей, которые позволяют тебе делать то, что ты хочешь, и можешь заниматься в жизни чем угодно. Благодаря доктору Райсу я сказал себе: “Вот оно, чувак! Теперь я взял жизнь за яйца”.

Это был как глоток свежего воздуха, потому что школа мне давалась легко. Я был умным ребенком. Если я выполнял абсолютный минимум, то получал четверки, а если налегал на учебу, то получал одни пятерки. Так что мне нетрудно было поддерживать на уровне свои оценки в средней школе. Теперь, когда социальная жизнь была под контролем, оставалась только одна вещь, которой реально не хватало – денег. Каждую неделю мы получали пять долларов на карманные расходы, и я понимал, что их не хватит на комиксы, пластинки и билеты на концерты. Мама была помешана на идее, чтобы я нашел работу. Если я лежал на диване, смотрел телек и ничего не делал, она кричала: “Оторви свою задницу и найди работу!”

Могла бы и не нести эту ЧУШЬ. Я всегда хотел зарабатывать деньги, чтобы стать независимым и не просить других купить мне что-либо. Когда ты ребенок, ты во власти своих родителей, когда дело касается финансов. Я хотел прекратить это как можно скорее. Не считая уборки снега, первый раз я сделал попытку заработать деньги, когда мне было двенадцать. Мы по-прежнему жили в Лонг-Айленде, и я получил работу по доставке Лонг-Айленд Пресс. Я вставал в шесть утра, а меня уже ждали огромные связки газет. Я запихивал столько, сколько влезало в корзину моего байка, и ездил по району, бросая газеты людям в дома. Иногда шел проливной дождь, и мне приходилось класть газеты в маленькие пакетики, похожие на кондомы для газет. Тормоза на байке были в воде и дышали на ладан. Пару раз меня едва не сбила машина. Очень скоро я понял, что доставка газет – не то, ради чего стоит рисковать жизнью. Я ненавидел эту работу, да и зарплата была ужасной. Пришел конец недели, и я пошел к парню, ответственному за распределение маршрутов, и он дал мне около десяти баксов.

Самая дерьмовая работа из тех, что у меня были, это уборка в рыбном магазине торгового центра напротив нашего дома. Тут платили больше, чем за доставку газет, но я приходил домой, воняя рыбой, и это было чертовски отвратительно. Я мылся под душем из очень горячей воды и мыл руки где-то по десять минут, но все равно не мог избавиться от этого запаха. Казалось, никто не замечает, но мне это напоминало Леди Макбет, пытающуюся смыть кровь со своих рук. Единственным плюсом в этой работе было то, что я приносил домой бесплатных креветок. Маме это нравилось. Через какое-то время меня от них стало тошнить, и я ушел оттуда и устроился на следующую дерьмовую работенку.

Основы рок-н-ролла мне передали родители и дядя. Я любил Элтона Джона, The Who и KISS. Я знал о Black Sabbath. Но лишь в средней школе IS 25 я узнал о хард-рок и хэви-метал. Была небольшая группка волосатиков лет восьми-десяти, которые сидели вместе за ланчем и говорили о музыке. Что бы мы ни услышали с моими друзьями, мы всегда искали что-то погромче, побыстрее и потяжелее. Мы хотели найти самого безумного барабанщика, самого дикого вокалиста и гитариста, который издавал самые безумные звуки. Наша одержимость выходила за рамки странности. Мы нарисовали схему и вписали имена всех этих музыкантов: Ричи Блэкмор, Эйс Фрейли, Джимми Пейдж, Джо Перри, Рик Нильсен, Тед Ньюджент, Тони Айомми. Потом мы ходили по школьному буфету и просили поставить этим гитаристам оценку от одного до десяти. В течение двух лет Ричи Блэкмор становился лучшим соло-гитаристом, пока мы не услышали первую пластинку Van Halen, и тогда мы перестали делать списки, потому что никому и в голову не могло прийти, что может быть гитарист лучше Эдди Ван Халена.

Один парень, Дэвид Карибиан, начал каждый день таскать с собой крошечный магнитофон, и мы слушали разные кассеты. Вообще-то именно он познакомил нас с Van Halen. Однажды он принес на кассете “Eruption”, это потрясающее гитарное соло Эдди Ван Халена было как концерт с другой планеты. Когда мы подошли к столу, он сказал: “Парни, погодите, сейчас вы услышите такое!” И он нажимает “плей”, и у восьми-девяти человек просто отваливается челюсть. Они и понятия не имеют, что они такое слушают и как это вообще возможно. А потом зазвучала супер насыщенная гитарой версия “You Really Got Me” Kinks, и мы сказали себе: “Ни хрена себе, да кто ж это такой??”

Сразу после школы я отправился в магазин звукозаписей и купил «Van Halen». Еще один чел, Злотко “Золотой” Новкович, тоже притащил группы, о которых никто и не слыхал. Однажды он спросил меня: “Ты слышал AC/DC?” Я ответил: “Нет, а что это?”

“Ооо, чувак, они офигенны! Они из Австралии, играют очень-очень тяжелый хард-рок, наверное, это самая тяжелая группа из всех, что я слышал!” Он включил «Powerage» за ланчем. Помню, что в голове у меня были две мысли: “Ух ты, гитара звучит так клево” и “ТАКОГО вокала я не слышал никогда”. Бон Скотт не был похож ни на кого. Его голос был очень дерзким и буквально источал высокомерие. Он словно смеялся тебе в лицо, когда пел. Все, о чем я думал тогда, это: “Ничего себе, у него голос как у хренова пирата”. Мне нравился их гитарист Ангус Янг еще до того, как я узнал, что он носит школьную форму, катается по сцене и забирается Бону на плечи во время шоу. “Riff Raff” была безумно быстрой. Я сказал себе: “Господи, как же ты так быстро играешь?” Как будто кто-то дал Led Zeppelin по яйцам и сказал им взять себя в руки. AC/DC быстро стали моей любимой группой, потому что KISS уже выпустили «Love Gun» и сбавили обороты. Я стал интересоваться более тяжелой музыкой.

Между 1976-ым и 1979-ым я впервые услышал около двух сотен групп, потому что каждый день кто-нибудь приносил что-то новое: Aerosmith, Rainbow, Thin Lizzy, Judas Priest. И вот наступил 1980-ый, лучший год для хард-рока и метала вообще. Оззи Осборн выпустил «Blizzard Of Ozz», Judas Priest – «British Steel», Black Sabbath – «Heaven And Hell» с вокалистом Ронни Джеймсом Дио, который поддерживал группу после того, как выперли Оззи. Iron Maiden выпустили свою дебютную пластинку, а еще вышла «Ace Of Spades» Motorhead. Охуеть – не встать!

Каждую неделю я ходил в Мьюзик Бокс со своими друзьями и покупал от трех до четырех пластинок. Нам приходилось буквально драться за них. В конце концов мы откопали магазинчик Бликера Боба в Уэст Виллидж на Уэст Сёд Стрит, 118. Однажды я буквально пытался вырвать первый альбом Iron Maiden из рук моего другана. Я увидел на обложке Эдди, талисман группы, и подумал: “Клевое оформление в духе зомби-хоррора. Наверное, это что-то стоящее”.

У нас была решительная борьба с этим парнем по части того, кто купит эту пластинку. После пары удачно подобранных слов, а может, потому что мой друг не хотел тратить шесть или семь баксов на группу, которую даже не знает, я победил. Если бы я не победил, я бы пришел домой и взяв свой говенный маленький рекордер, на котором приходилось двумя пальцами нажимать “плей” и “запись”, принес его домой к другу и держал его перед колонкой, чтобы записать альбом на кассету, чтобы у меня было что послушать, пока я не найду другую копию. Да, она звучала безобразно, ну и что? Другого способа мы не знали. Когда я слышу пиздеж в духе: “Ненавижу MP3, у них говенный звук”, я всегда говорю: “Да иди ты на хер, ублюдок, ты и понятия не имеешь, что такое говенный звук, тоже мне проблема века”.

Когда альбом был у меня, я принес его домой и аккуратно снял целлофан с конверта пластинки. Я не хотел повредить ни одну обложку, потому что они были словно произведение искусства. Это одна из тех вещей, которая была полностью утрачена при переходе на компакт-диски, а теперь и на MP3. Большинство детей не знают, чего они лишись. Я снял пластик с конверта альбома Iron Maiden и вынул пластинку, которая лежала в белом бумажном конверте. Я аккуратно вытянул руку и вынул черный двенадцатидюймовый диск. Осторожно держа его за края, я поместил сверкающую, бороздчатую пластинку на диск проигрывателя и опустил иглу. Заиграл гитарный рифф стаккато и вау-вау контрапункт “Prowler”, и я сразу подумал: “Вот тебе на хуй! Да это лучшая группа в мире! Жду не дождусь, когда рассказажу о ней своим друзьям”.

На следующий день меня переполняло волнение. “Парни, парни, парни! Вы уже слышали Iron Maiden?” И четверо из нашей банды отвечают: “Ясен перец! Еще в прошлом месяце”. Хотя как-то раз я первым успел достать кое-что особенное. Я был в Мьюзик Боксе, и увидел «Ace Of Spades» Motorhead. Я слышал о Motorhead, но не был знаком с их музыкой. Короче, купил я ее и принес домой, и с волнением поставил на проигрыватель. И вот заиграла первая песня “Ace Of Spades”. Она была очень быстрой с громыхающим басом. Гитары просто сорвали мне чердак, и тут вступил вокал. Он был хриплым и резким, но при этом мелодичным. Я никогда не слышал ничего подобного. В 1980-ом они играли на раз-два самую быструю, тяжелую и агрессивную музыку на планете, и буквально вынесли мне мозг! Я снова посмотрел на обложку и подумал: “Кто эти три мексиканца и как им удается так быстро играть?” Я и понятия не имел, что они англичане! Они выглядели как бандиты, все в коже с ковбойскими шляпами на голове, и стояли посреди пустыни. Казалось, они готовятся к перестрелке. Естественно, когда я включил ее друзьям, всем она понравилась, и, бах, Motorhead стали одной из моих любимых групп. Как на гитариста они оказали огромное влияние на меня и на ранний Anthrax. Но AC/DC были по-прежнему моей любимой группой, поэтому среднее имя моего сына – Янг. Услышав пластинку «Powerage», я пошел и купил весь их бэк-каталог – «High Voltage», «Dirty Deeds Done Dirt Cheap», «Let There Be Rock», они все улетные, полные налета блюза, неряшливости и мощи. Они заезжали в Нью-Йорк и хэдлайнили в Палладиум. Я отчаянно сгреб все свои никели и даймы, но уже потратил все карманные деньги на Cheap Trick, поэтому мне не хватило на AC/DC. По той же причине я так и не увидел Thin Lizzy. У меня был еще один шанс увидеть AC/DC, когда они хэдлайнили в Гарден в 1979-ом в туре «Highway To Hell». Но опять-таки я был на нуле. Я подумал, что смогу их увидеть, когда они приедут в следующий раз. К несчастью, Бон Скотт умер в следующем году. Он умер после ночи сильного запоя. Друг оставил его в машине, где он захлебнулся собственной рвотой и умер. Я узнал это от друга в школе. Поначалу я не поверил ему и подумал, что или его дезинформировали, или он разыгрывает меня. Потом я услышал сообщение по радио. У меня было такое чувство, словно меня ударили в живот. Смерть Бона очень сильно потрясла меня, возможно отчасти потому, что я никогда не видел его живьем, но еще потому, что он был моим первым настоящим героем рок-н-ролла, который не дожил до тридцати пяти. Джимми Хендрикс умер, когда мне было семь, и я помню, как родители говорили об этом, но меня это особо не поразило. Бон был моим любимым вокалистом, и я не мог поверить, что он мог упиться до смерти. Он казался неуязвимым. Я до сих пор кусаю локти, что пропустил те два шоу в Нью-Йорке.

Следующая часть



Друзья, мы переводим книги для вас исключительно с целью ознакомления. Если у вас есть желание помочь сообществу, вы можете сделать взнос любой суммы на карту СберБанка:
4276 8700 3837 0339
Взнос является вашим добровольным пожертвованием, ни к чему не принуждает и не обязывает. Это своего рода сумма переводчику на пиво, новые очки и покупку новых интересных книг :-) Ваше здоровье!

Яндекс.Метрика Следить за новостями:

 JIMI 
     Гитары          и все остальное