JIMI 

   Гитары        и все остальное   

Яндекс.Метрика Следить за новостями:


Дэвид Скотт Мастейн:
автобиография в стиле хэви-метал
Авторы: Дейв Мастейн при участии Джо Лейдена
Переводчик: Дмитрий Семёнов (mail)

Глава 16:
Подобный Богу

“Я ненавижу свою жизнь. Ненавижу работу.
Ненавижу свою группу. Ненавижу своих детей.
Ненавижу тебя. Хочу повеситься прямо сейчас”.

Зацените гидравлику на тыльной стороне моей правой руки! Фотография сделана Дэниэлом Гонзалесом Торисо

На свой сороковой день рождения где-то между Ванкувером и Фениксом во время восемнадцатичасовой автобусной поездки по тихоокеанскому побережью, я оказался на телефоне, разговаривая со своим старым другом и вечным соперником Ларсом Ульрихом. Время было у меня в руках, время для размышлений. Двумя днями ранее мы отменили выступление в Сиэтле, чтобы почтить память жертв трагедии 11 сентября. Вечером 12 сентября мы отыграли в Ванкувере перед чрезвычайно благодарной и воспитанной публикой. Вскоре после шоу, совершив путешествие по воздуху в Северную Америку до пункта конечной остановки, мы сели на автобус, чтобы совершить длинный путь домой. Пэм запланировала большое празднование в честь дня моего рождения, и я не хотел ее разочаровывать.

Но затем состоялся разговор с Ларсом и последующее приглашение встретиться с ним в Сан-Франциско. Идея, как я ее понимал, состояла в том, что Металлика участвовали в некотором сеансе групповой терапии, не такая уж плохая идея, и возможно была какая-то польза в том, чтобы коснуться причин моего увольнения спустя все эти годы. Ларс сказал мне, что там будет присутствовать консультант. Он не сообщил, что наша встреча будет заснята на пленку и использована в качестве сцены для документального фильма. Я не был осведомлен об этом, пока не приехал в Ритц-Карлтон.

Вы можете задать резонный вопрос, почему я подверг себя таким болезненным испытаниям, почему я позже отложу свое прибытие домой лишь для того, чтобы удовлетворить запрос от Ларса, с которым не был особенно близок. Ну, это трудно объяснить. Возможно, это было как-то связано со степенью незащищенности, последовавшей трагедии 11 сентября. Возможно это всего лишь чувство, что старые раны нужно залечить. Возможно – и мне больно это признать, я все еще питал некоторую надежду на реюнион, в котором я бы выступил на одной сцене с Металлика. Не могу сказать точно. Несмотря на это, я был готов к участию в этом процессе. Я полагал, что пережил достаточно консультаций, вызванных Металлика, что мог бы также пройти консультацию с самой Металлика.

Когда я прибыл в отель, Ларс познакомил меня с консультантом и сказал: “Эй, чувак, не против, что мы снимем это на пленку? Потому что это будет часть того фильма, над которым мы работаем”.

Я не глуп. Может быть, немного мазохист. Но не глуп. Я сразу понял, что попал в засаду. Тем не менее, я подумал, что может быть что-то ценное в том, чтобы принять участие в этом проекте. Моим единственным условием было то, что мне будет предоставлено право утверждать любые сцены, в которых я принимаю участие: если мне не нравится фильм или моя роль в нем, значит, продюсеры не буду использовать эти съемки о моей встрече с Ларсом.

Затем мы провели интервью, и оно было действительно откровенным и искренним. Я постарался быть абсолютно откровенным, в результате чего мы оба заплакали и поделились чувствами, которые никогда не выражали открыто. Я говорил больше, чем Ларс. Я сбросил с себя груз ответственности за все те вещи, которые хотел сказать: сожаление о том, как вел себя в месяцы перед своим увольнением (“Я…облажался”); гнев по поводу предательства; печаль об этом долгом путешествии домой. Я хотел, чтобы он понял, что даже спустя все эти годы, я по-прежнему чувствовал боль - ощутимую и неизбежную.

Интервью длилось около получаса. Мы с Ларсом попрощались и поехали домой. Прошло некоторое время, прежде чем я задумался об этом снова. Затем, когда я увидел эту съемку, вместе с образцами материалов, появлявшимися до и после сцены со мной – решил, что больше не хочу быть частью этого документального фильма, не только потому, что мне не нравится то, как была отредактирована сцена с моим участием. Безусловно, контекст имеет решающее значение, но то, что я увидел впоследствии, имело ложный и манипулятивный налет. Было утверждение Ларса, которое я должен был пересмотреть – что мое появление в документальном фильме на самом деле поможет моей карьере. Мне это казалось циничным и неверным. Я не хотел иметь ничего общего с этим фильмом.

В конце концов, несмотря на то, что я так никогда и не согласился с этим, мой разговор с Ларсом стал ключевой сценой в документальном фильме, получившим название «Подобный Монстру». Я никогда не видел полностью весь фильм, от начала до конца, и у меня нет никакого желания смотреть его сейчас. Я признаю, что с течением времени, в сочетании с позитивными отзывами от людей, которых я уважаю, у меня появится желание пересмотреть свое участие в этом документальном фильме в более выгодном свете.

К концу 2001-го Мегадэт стали больше чем когда-либо моей группой, хотя не сказал бы, что право на самоуправление было освобождающим или приятным. Это было время огромного потока и стресса, а не свободы. Марти Фридман, разочаровавшийся в хэви-метал, как и в образе жизни, так и в музыке – покинул группу в середине гастролей 2000-го года. Пришедший ему на замену Эл Питрелли был профессиональным музыкантом и достойным человеком, который, тем не менее, никогда особо не вписывался в состав. Эл быстро обнаружил, что предпочитает тихую анонимность и низкие ожидания от своих предыдущих выступлений с Trans-Siberian Orchestra, чем славу и давление, наступившие с выступлениями в составе Мегадэт. И Джимми ДеГрассо вскоре принес шаблонный багаж в виде девушки, которая думала, что знает, как управлять группой, и не стесняясь выражала свое мнение.

Это была не особенно коллегиальная атмосфера. После расставания с Кэпитол Рекордс в 2000-ом мы подписали контракт с новым лейблом – Сэнкчьюэри Рекордс. Почти каждое слово и каждая нота на “The World Needs A Hero” (выпущенном в 2001-ом) была написана мной, и этот факт удовлетворил лейбл, но никоим образом не улучшил дух товарищества между членами группы. Это был состав, которому было не суждено долго жить. И он не прожил.

Осенью 2001-го я был госпитализирован после обнаружения камня в почках. Во время прохождения лечения мне предписали обезболивающие. Для большинства людей это не такая большая проблема. Ты принимаешь несколько таблеток, чтобы пройти через кошмар выхода камня, а затем возвращаешься домой и продолжаешь жить. Для меня это было чрезвычайно проблематично. Введение опиатов было схоже с переводом стрелки; после нескольких лет трезвого образа жизни у меня случился рецидив.

Спуск был стремительным и унизительным. Я еженедельно посещал собрания АА, и именно во время одного из этих собраний, я познакомился с сущностью покупки обезболивающих через Интернет. Как я уже сказал, в то время у меня не было реальной физической потребности в болеутоляющих, лишь сильное желание вернуть кайф, который я испытывал во время госпитализации, который хотя и не быль таким мощным, как тот, что возникал в результате курения героина, определенно мог сделать меня весьма обдолбанным. Он приходил и уходил в течение пары месяцев в конце 2001-го. Я временно отбился от нашестия демонов, лишь для того, чтобы затем позволить им вновь вернуть над собой контроль. Группа страдала, мой брак страдал, моя семья страдала. Наконец, когда очередной год подошел к концу, я решил очиститься; я больше не мог так жить. Управлять Мегадэт было достаточно сложно, когда я был на ногах. А с колен я вообще не мог этого сделать. Хотя, на самом деле, у меня не было генерального плана. Я лишь знал, что снова и снова позволял себе стать наркоманом, и ненавидел себя за это. Я лишь хотел, чтобы ушла боль.

Вот как я оказался в Ханте, штат Техас, в лечебном центре под названием Ла Хасиенда, заснув в кресле и проснувшись со сжатым лучевым нервом, травмой настолько чертовски отвратительной, что я просто отказывался в это верить. Гораздо хуже, чем сама травма, был прогноз: я никогда не восстановлю полноценную ловкость и ощущения. Я никогда не буду играть на гитаре – по меньшей мере не так, как играл в прошлом. И когда доктор сказал мне эти слова – когда он посмотрел мне в глаза и сказал: “Не думаю, что вы сможете на это рассчитывать” – простая, разрушительная мысль промелькнула у меня в мозгу.

Я разрушен.

Какой бы была моя жизнь без музыки? Музыка была для меня всем. В творческом, духовном, эмоциональном и в буквальном смысле – музыка кормила меня. Она помогала мне жить.

Я бы хотел иметь возможность сказать, что принял эти новости с мужеством и надеждой, но какой смысл лгать? Реальность такова: моя жизнь превратилась в веревку, рвущуюся перед моим взором. Когда я сидел в кабинете хирурга-ортопеда, больше всего я чувствовал страх. Я знал боль и печаль; знал одиночество и поражение. Чтобы пройти через все это я мог всегда рассчитывать на свою способность исполнять музыку. Я знал, что был очень хорошим гитаристом, и никто не мог этого отнять у меня.

До настоящего момента.

Я импульсивно уехал из Ла Хасиенда, планируя вернуться домой и накуриться так сильно, насколько это возможно. А затем я совершил ошибку. Я позволил наркотикам говорить вместо меня со своей женой. Было что-то, чего я раньше никогда не делал. Ох, конечно, я ходил под кайфом по дому, и временами я был весьма неприятен, но никогда не позволял наркотикам полностью взять контроль над своей личностью во время общения с человеком, которого люблю больше всего. Обезболивающие, в сочетании со страхом и неуверенностью, вызвали необычайно подлую речь.

“Моя рука мертва” – сказал я Пэм по телефону. “Я больше не могу играть”.

“Все будет хорошо” – сказала она в обычной поддерживающей манере. “Мы обратимся к лучшим врачам. У тебя будет лучшее обслуживание. Ты сможешь это сделать”.

Эти слова не помогали. Я не хотел, чтобы это помогало. Я лишь хотел найти, куда излить свою враждебность и жалость к себе.

“Ты не понимаешь. Ты не слушаешь меня. Моя рука мертва, моя жизнь закончена”.

Я посмотрел на нее – человека, меньше всего заслуживавшего мою желчь, а потом сорвался.

“Я ненавижу свою жизнь. Ненавижу работу. Ненавижу свою группу. Ненавижу своих детей. Ненавижу тебя. Хочу повеситься прямо сейчас”.

Реакцией Пэм была смесь паники и самосохранения. Материнские инстинкты в подобных этому случаях – дети гораздо важнее, чем обдолбанный муж. Она поговорила с близкими друзей из церкви, и они предложили ей обратиться к христианскому консультанту в Тусоне. Этот парень дал Пэм суровый совет, и следующее, что она сделала это получила судебный запрет и подала на юридический раздел имущества. Справедливости ради стоит сказать, что в свете этих действий я был не особенно очарован христианской общиной. На самом деле люди, к которым обратилась Пэм, были лживыми экстремистами, выставлявшими христиан в дурном свете. Даже консультант зашел настолько далеко, что предложил ей запретить мне встречаться со своими детьми без присутствия представителя церкви. Я ненавидел этого человека за то, что он дал Пэм такой ханжеский совет. И я был не особо рад тому, что моя жена прислушалась к нему.

У меня было всего несколько вариантов на данном этапе, наиболее очевидным из которых был выбор жизни или смерти. Я выбрал жизнь, хотя и не в той мере, в которой можно ожидать. Следующие четыре месяца я прожил в отеле. Большая часть каждого дня была посвящена физической терапии и реабилитации в Спайр Инститьют в Скоттсдейле, штат Аризона. Не было серебряной пули, не было артроскопических процедур, которые могли волшебным образом увеличить мой лучевой нерв и вдохнуть жизнь в мою вялую руку. Была лишь работа и медленный, мучительный, почти незаметный прогресс.

Были дни, когда я чувствовал себя как ребенок, начинающий ходить - настолько трудными оказались цели, которые я пытался достичь. Представьте, каково это провести несколько часов подряд с пинцетом между пальцев, пытаясь переместить несколько плотничьих гвоздей. Я сидел за столом и работал, в буквальном смысле, с прищепкой.

Сожмите...отпустите
Сожмите…отпустите.

Другое устройство выглядело как некая странная, сумасшедшая вариация ловца снов, со спицами, изготовленными из резиновых лент. Моя задача состояла в том, чтобы просунуть пальцы в спицы и попытаться сжать их в кулак. Поначалу это было невозможно; к тому же это было чертовски больно. Онемение в пальцах в сочетании с болью в расположенных рядом мышцами руки и предплечья, создавало комический эффект, когда я тренировался на ловце снов. Так же, как тот, кто играет в видеоигру, часто дергается на стуле, когда требуются лишь большой палец и другие пальцы на руке, я дергался в кресле, иногда вставая и ходя по комнате, борясь за превосходство с этим маленьким кусочком оборудования.

В то же время у меня по-прежнему была проблема с наркотической зависимостью. Поскольку я так и не смог завершить процесс детоксикации, не говоря уже о реабилитации и восстановлении, я остался зависимым от обезболивающих препаратов. Можно утверждать, что теперь я на самом деле имел уважительную причину для получения обезболивающих по рецепту врача, это была извращенная логика. Повреждение нерва не очень хорошо реагирует на наркотики, так как моя травма не служила причиной их приема. Боль не была основным вопросом; это была скорее причина неудобства и неловкости. Бывало я пил кофе, и пытался поднять чашку со стола, забыв на мгновение о своей травме, и чашка просто падала мне на колено. В самом начале физиотерапии все, что я мог, это зажать перо между пальцами. Я был настолько слаб.

Тяговое устройство, назначенное мне доктором Раджом Синхом, который помог спасти мою руку и Натаном Кочем, моим физиотерапевтом из Спайр Инститьют в Скоттсдейл, штат Аризона, которые трудились каждый день, пока я вновь не начал играть на гитаре. Это было болезненно, трудно для осуществления и невероятно неловко

Однако, каким-то странным образом было приятно обнаружить, что моя жизнь приняла такую узкую направленность. Есть некое спокойствие в простоте; впервые за многие годы я не был связан с политикой группы и контрактными обязательствами. Я не думал о следующем турне или следующей пластинке. Я не думал ни о чем кроме выздоровления - в физическом, духовном, эмоциональном смысле. Физическая часть оказалась первой, потому что это все, что у меня было тогда. Отделенный от своей жены, отчужденный от своих детей, я делал первые шаги в самостоятельной жизни. Ладно, это не совсем правда. Моим нейрохирургом был блестящий и поддерживающий меня доктор Радж Синх; моим физиотерапевтом был человек по имени Натан Коч. Оба они были исключительно хороши в своей работе, и я перед ними в неоплатном долгу. Тем не менее, профессиональная поддержка это одно; личная поддержка, также известная как любовь, это нечто иное. У меня было первое. И не было второго.

Через месяц физиотерапии я начал видеть значимые результаты и понял, что мне лучше поработать над своим пристрастием к болеутоляющим. Я решил вернуться в Ла Хасиенда и закончить программу лечения. В этом решении не было скрытых мотивов. Хотя я по-прежнему любил свою жену и скучал по детям, я находился глубоко в процессе оплакивания их потери. В сущности, моему браку пришел конец. Пэм и я больше не говорили о примирении; мы работали в направлении урегулирования. Так много людей из цервки Пэм предлагали ей советы, и большинство из них были малосведущими или просто подлыми. Они хотели, чтобы я вложил сотни тысяч долларов в виде дара, так чтобы Пэм могла иметь финансовые рычаги, когда мы пытались выяснить особенности наших быстро распадавшихся отношений. Иными словами, они хотели использовать меня для создания правового фонда для моей в скором времени бывшей супруги. Кроме того, я считаю, что они надеялись взять руководство над этим фондом. Все это вызвало у меня недоумение и разочарование.

“Пэм, ты ведь знаешь, что все это не ради денег” – сказал я. “Деньги не имеют значения. Речь о тебе и обо мне, о нашей семье”.

Сказать, что Пэм отказывалась так поступить, значит не сказать ничего. Мы были женаты уже десять лет, и она видела этот фильм раньше. Столько раз, на самом деле, что наверное сбилась со счета. К тому времени, как я вернулся в Техас, чтобы завершить лечение, я почти потерял надежду на сохранение нашего брака. Я лишь хотел убедиться, что вместе с ним не потеряю детей. Я знал, что борюсь, поскольку их кормили пропагандой. Однажды, когда я разговаривал с Электрой, она спросила меня: “Папочка, а почему ты не сходишь к психотерапевту?”

Это прозвучало чрезвычайно необычно из уст пятилетнего ребенка. Электра была сообразительным ребенком, но все же…

“Солнышко, а ты хоть знаешь, чем занимается психотерапевт?”

Она улыбнулась. “Нет, но мамины друзья говорят, что тебе нужно к нему обратиться”.

“Серьезно? Хорошо, давай я расскажу тебе о психотерапевтах. Видишь ли, психотерапевт это тот, кто пытается не заснуть, пока папочка говорит, говорит и говорит. Затем он забирает все папочкины деньги, и папочка чувствует себя еще хуже, чем до этого. Понимаешь?”

“Гм…пожалуйста, не ходи к психотерапевту, папочка”.

Забавно как ты находишь общий язык с одними людьми и отвергаешь других, как уважаемый профессионал с дипломами, аккуратно висящими на стене, может перевернуть твой желудок, когда здоровяк с повязкой на глазу заставляет смеяться и слушать. Его звали Крис Р, и он был моим опекуном в Ла Хасиенда. Мы встретились с ним, когда я завершал курс детоксикации и лечения после обнадеживающего прогноза по своей руке. В первый раз, когда мы общались, я подумал, что он полный пиздабол, как и многие крикуны, с которыми я познакомился в АА и различных других программах. Он рассказывал страшилки, простиравшиеся на то время, когда он был еще ребенком, ведущим каменные баталии со своим братом-близнецом, в результате чего потерял глаз. Его рассказы почти не отличались от большинства тех, что я слышал ранее - длинный перечень причиненной боли самому себе и страданий, связанных с алкоголем и наркотиками. Фишка этого парня была в его привычке неожиданно подходить к вашему лицу и поднимать свою повязку, заставляя тебя уставиться на его ужасную черную дыру, пока он кричал о том, какое будущее наступит, если ты, сукин сын, не пройдешь очищение.

“Они полюбят твою костлявую задницу в тюрьме, мальчик!”

“Господи…чувак. Убери эту хуйню от меня, ладно?”

Эта херня вроде “воспитания испугом” никогда особо на меня не влияла. Однако, что действительно помогло мне, так это разговоры, которые у нас происходили поздно ночью, когда мы рассуждали о друзьях, семье и пустоте жизни наркомана. Мы говорили о духовности и необходимости принять высшее присутствие. Я не говорю о христианстве, в особенности, скорее об общем признании силы, которую мы не контролируем. Осознании того, что никто из нас не является центром Вселенной. Все мы, независимо от возраста, расы, национальности, социального положения, лишь крошечные частицы огромной космической головоломки. Рок-звезда миллонер не лучше и не хуже, чем бывший заключенный со стеклянным глазом.

Если чем-то реабилитация и полезна, то тем, что при определенных обстоятельствах, она дает время и пространство для самоанализа. Я понял, что что-то изменилось, когда я вернулся в Ла Хасиенда. Несмотря на то, что было все неправильно и искажено в моей жизни, я чувствовал некий странный оптимизм. Конечно, я находился где-то посреди ничто в Техасе – чистой изоляции, создавшей некого рода перспективу - быть в окружении людей, которые не были пойманы в хомячье колесо жизни. Тем не менее, что-то тянуло меня. Гнев и цинизм стали настолько важной частью моей жизни, что она, как казалось, просто таяла.

Мне хотелось чего-то.

Мне требовалось что-то.

В духовном смысле я был скрипучим соединением сломанных, не подходящих друг другу частиц: крещенный лютеранин, воспитанный Свидетелями Иеговы, проникнутый колдовством, интересующийся буддизмом и собирающий со шведского стола новую доктрину. Ничего не работало. Ничего не было “принято”. Долгое время я даже не был особенно заинтересован в том, чобы даже пытаться. Я знаю, что вы могли бы точно описать меня как атеиста или даже агностика. Я скорее резко потерял…что-то. Я всегда верил в Бога. Я верил в Иисуса, я верил, что он умер и воскрес через три дня. Вот такую историю мне рассказывали, когда я был ребенком, будь то Свидетели Иеговы или кто-то еще. И все это до той степени, когда я перестал верить во что бы то ни было, вот во что я верил. Мне просто было насрать. В моей жизни не было места религии, не было места для духовности.

Вплоть до этого момента.

Как-то одним морозным январским вечером я пошел к вершине холма в Ханте, на территории Ла Хасиенда. Там была построена огненная яма, и даже сейчас, в разгар зимы, огоньки пламени плясали на ветру, посылая искры высоко в небо над широкой пустыней. Огненная яма была популярным местом сборищ в Ла Хасиенда - удобное и подходящее атмосферное местечко для выражения личного или общественного нрава. В тот вечер я сидел там, глядя на огонь, думая о своей жизни…о выборе, который сделал и о последствиях этого выбора, как положительных, так и отрицательных. Чего-то не хватало.

Я больше не мог этим заниматься. Это должно было стать концом.

Но это не было концом чего-либо. Это было лишь начало.

Я встал и пошел в направлении небольшой А-образной конструкции, использовавшейся скорее в качестве навеса, это была лишь пара стен, подпиравших одна другую. Строение, каким оно было, служило часовней на открытом воздухе. Теоретически оно было создано для людей всех конфессий; в сущности, это было христианское место для поклонения, о чем свидетельствовал огромный крест, висевший на опорной балке в передней части сооружения. Я стоял у входа, глядя на крест, не зная, что делать – смеяться, плакать или проклинать его значимость. Меня учили верить, что крест был воплощением мошенничества, что Иисус Христос умер на костре. Сатанисты, очевидно, верили в нечто гораздо более жестокое. Несмотря на это, крест никогда не производил большого влияния на мою жизнь. Хотя, в тот момент, что-то в этом казалось странно утешительным и убедительным.

Я глубоко вздохнул и заговорил вслух. В пределах слышимости никого не было.

“Я перепробовал все. Осталось ли то, что я могу потерять?”

С помощью этих шести слов – “Осталось ли то, что я могу потерять?” – груз упал с моих плеч. Не полностью, заметьте. Но постепенно так и произошло. Я стоял там минуту или около того, не зная, что говорить и что делать. Я слышал о духовных перерождениях, о людях, чувствующих руку Божию, или что-то вроде того, которая прикасается к их плечу. Или видят образ Бога во тьме, появляющийся перед их взором и принимающий их в теплые объятия.

Мой разговор – мое пробуждение, если хотите, было гораздо менее наигранным. Не имея маломальского осознания христианского учения, и честно говоря, чувствуя себя глупо, я обратился за помощью к священнику реабилитационного центра. Его звали Лерой. Он был интересным маленьким чуваком, который носил крошечные ковбойские сапоги и огромную ковбойскую шляпу. Я не знаю, был ли Лерой нездоров в физическом отношении, но у него была странная походка, он шел как будто боком, пошатываясь и шаркая, а его пальцы на ногах были сложены под ступней, что напомнило мне о Джоне Уэйне. Лерой играл интересную роль в Ла Хасиенда: он находился там для поддержания пациентов в поисках целостного исцеления; он не должен был навязывать религиозные убеждения кому-либо. И он этого не делал. Он скорее держал дверь открытой для тех, кто хотел в нее войти.

“Как мне впустить Бога в свою жизнь?” – спросил я.

“Идем со мной”.

Мы встали вместе перед крестом.

“Встань на колени” – сказал Лерой.

Я покачал головой. Даже на данном этапе я был упрям и горд.

“Нет, я не собираюсь становиться на колени. Разве мы не можем просто помолиться?”

Так мы и сделали. Лерой показал мне нечто известное как Молитва Грешника. Когда я читал ее слова, они почти казались ненужными. Я хочу сказать, все знали, что Дейв Мастейн был грешником, не так ли? Насколько более очевидным это могло быть? Кроме того, в прошлом я сотни раз читал различные версии Молитвы Грешника, они почти ничем не отличались от Молитвы Третьей Ступени, найденной в справочнике Анонимных Алкоголиков:

“Господи, я предлагаю себя Тебе –
Чтобы ты учил меня
И делал со мной то, в чем воля Твоя
Освободи меня от моего рабства
Чтобы я принял волю Твою”

Истина вот в чем: я мог читать эти слова даже во сне. Я позволял им литься из моих уст так много раз, в стольких случаях, даже не задумываясь особо о том, что скрывалось за ними. Мне промывали мозги, чтобы я повторял мантру в АА, а я никогда по-настоящему не понимал ее значения, никогда не посвящал себя этому. Я лишь рефлекторно отвечал.

Конечно, я обращу к свою жизнь к тебе. Почему нет? В любом случае, моя жизнь дерьмо.

В какой-то степени ничего не изменилось. Я хочу сказать, моя жизнь была плоха насколько это было возможно в тот день, когда Лерой и я держались за руки и произносили Молитву Грешника. Моя жена написала судебный запрет против меня. Я редко видел своих детей. Моей руке было лучше, но я по-прежнему сомневался, что когда-нибудь смогу воскресить свою музыкальную карьеру, и откровенно говоря, меня это не особенно заботило. И еще...

Была надежда. Не знаю, откуда она появилась и для чего. Тем не менее, она была.

Это произошло вскоре после того, как я упал на колени и произнес все молитвы, которые знал и принял Иисуса Христа в свою жизнь. Это произошло без всякого сопротивления с моей стороны, и видит Бог, что в последующие годы временами мое поведение было несовместимо с христианским образом жизни. Я не экстремист. Я не фундаменталист. Я отходил от принципов веры и по мелочам и по важным вещам. Я ругаюсь. Я не всегда проявляю терпение и терпимость, которые должен проявлять. Но я верю в Бога и я верю в то, что Иисус это мой спаситель, и все это основополагающие принципы, которыми я руководствуюсь в жизни.

Когда я позвонил Пэм, чтобы рассказать о своем обращении, я ожидал от нее скептическую реакцию. То, что получил в итоге, было нечто совершенно иным.

Она засмеялась.

“Это не смешно!” – сказал я.

“Знаю” – сказала она. “Но все мои друзья сказали мне, что рано или поздно это произойдет. Они знали, что ты вернешься. Именно поэтому я смеюсь”.

“Но ты счастлива, так?”

“Да, конечно”.

Примирение было далеко от безболезненного. Были еще встречи, так же, как это было в Аризоне во время моего предыдущего пребывания в реабилитационном центре. Мы собрали большую семейную встречу и провели беседу, во время которой я снова столкнулся со всеми своими прегрешениями. Разумеется, я заслужил этого; я принял это на себя. Но это не уменьшило мой дискомфорт. Для того, чтобы спасти наш брак, Пэм и я детально обсудили наши проблемы и вопросы, большинство из которых на самом деле были моими проблемами и вопросами. Большинство из них вытекали не только из моей наркозависимости, но и из моей работы. Я не хочу оправдываться, но правда в том, что образ жизни Мегадэт просто не способствовал нормальной семейной жизни. Музыкальный бизнес на самом деле составляют секс, наркотики и рок-н-ролл, и если ты состоишь в браке, хочешь быть верным своей жене, хочешь вести разумную жизнь, тогда это борьба. И это ужасное окружение, если у тебя есть история распущенности и привязанность к наркотикам, которые у меня, очевидно, были. Были времена, когда я находился на дороге, и без всякой видимой причины Пэм и я боролись во время междугороднего разговора. Борьба дала мне повод, чтобы перейти от “Хммм…” до “Упс!”, от простого созерцания до того, чтобы позволить ударить себя; от того, чтобы выпить стаканчик до того, чтобы выпить слишком много. Все эти моральные прегрешения я сводил к тому, что происходило дома: проблемы с детьми, проблемы с деньгами, проблемы с женой. Реальность такова, что я должен был взять на себя ответственность за эти вопросы и вести себя иначе. Мне требовалось стать лучше.

Однако дело вот в чем: все это не только касается убежденности и бескомпромиссности. Иногда это скорее касается того, чтобы быть достаточно умным, чтобы избежать искушения. Если ты воин по выходным, возможно у тебя получиться сочетать работу и семью без особых проблем. На моем уровне? Гораздо сложнее. Наркотики доступные и недорогие. Как и группи. Лучший способ сохранить свой брак, когда ты известная рок-звезда? Лучший способ быть верным мужем и преданным отцом?

Уйти. Просто уйти прочь и заняться чем-то другим.

Так всегда было и так всегда будет.

Но легче сказать, чем сделать. Было время, когда я видел, как люди находят время для своих детей, люди, имеющие серьезное влияние и авторитет в индустрии развлечений, и мне интересно, что было с ними не так.

Почему ты настолько глупый и мягкий?

Теперь я воспринимаю вещи иначе. Сущность жизни действительно состоит в семье и детях. Я натер задницу до мозолей, чтобы проводить больше времени со своими детьми, но Джастису сейчас уже восемнадцать, и скоро он отправится в одиночное плавание. Я беспокоюсь о том, что возможно упустил лучшие годы его жизни, и это печалит меня до такой степени, что вы и представить себе не можете. Это как в той песне, чувак. В этой долбанной песне Гарри Чейпина ‘Cat’s In The Cradle’. Ты слышишь ее, когда ты циничный подросток или бездетный тусовщик хэви-метал гитарист, и думаешь, ну что за сраный слабак! А потом, когда становишься моего возраста, когда тебе почти 50, и ты смотришь на своих детей, выросших в мгновении ока, вдруг песня приобретает совершенно иной смысл.

Были самолеты, на которые я успевал сесть и счета, которые оплачивал.

Он научился ходить, пока я был в отъезде.

Я слушаю эту песню сейчас и не могу ни смеяться, ни иронизировать. То же самое и с песней Кэта Стивенса ‘Father and Son’ или даже Джона Майера ‘Daughters’. Это песни, затрагивающие чувства, которые обращены к родителям. И именно поэтому вот что превыше всего: отец. Дело в том, что когда одержим успехом, как я, и начинаешь работать до такой степени, когда ничто другое не имеет значения, ты совершенно упускаешь из виду то, что действительно важно. Так произошло и со мной. И в конце концов, если тебе не все равно, ты окажешься в реабилитационном центре, повторяя Молитву Спокойствия снова и снова. Или ее какую-нибудь разновидность, которая, по сути, заключается в следующем:

“К черту это”.

Так я вернулся домой в Аризону, к своей жене и детям, и попытался восстановить свою жизнь – так или иначе, счастливую, здоровую версию своей жизни. Среди людей, которых я встречал, помогавших мне в этом путешествии, был Дэриэн Беннетт, бывший морской пехотинец и полузащитник NFL. Дэриэн был также опытным инструктором по боевым искусствам и христианином, и вскоре мы стали вместе тренироваться и тусоваться. Я чувствовал, что у нас много общего, за исключением того, что он был морским пехотинцем и бывшим профессиональным футболистом, а я был рок-звездой и выздоравливающим наркоманом. По сути, мы оба были бойцами, и нашли общий язык на этом уровне. Хотя наше воспитание кардинально отличалось, у нас был общий дух воина. Также помогло и то, что Дэриэн был на несколько лет меня старше и более глубоко придерживался христианского образа жизни. Мне был нужен наставник в то время – в образе отца, и Дэриэн вписался и в эту роль тоже. Мы отдалились в последние годы, особенно когда он переехал в Калифорнию, но какое-то время я считал его одним из самых близких своих друзей и всегда буду ценить его наставления и дружеское общение.

Часть проблемы, которую я обнаружил, состояла в том, что у меня было очень мало друзей мужского пола. Ох, у меня были “кореша”, подельники…но не было настоящих друзей. Друзья, которые у меня были, были либо нездоровыми пережитками прежней жизни – жизни, которую я старался избежать, или профессионалы, у которых было мало времени, чтобы посвятить ее дружбе. Таково бремя быть успешным человеком в современном обществе. Опять же, все сводится к расстановке приоритетов. Ты бесконечно работаешь, чтобы добиться успеха и обеспечить семью, а затем однажды просыпаешься и понимаешь, что у тебя мало людей, с которыми ты можешь разделить этот успех. Кроме того, для меня было проблемой вырваться из неискренности отношений с подростками. Я был хорош в том, чтобы напиваться или кайфовать и преследовать женщин или ввязываться в драки. Взрослая мужская дружба? Я не знал об этом ничего.

Я, Джастис и Электра перед спуском по реке Эмерикан на плоту за 3-4 секунды, лето 2009-го

Электра, выигрывающая все, что можно, на выставке лошадей. Со своей лошадью Герритт, получившей приз “лошади года”

В интересах просвещения, я попытался (снова) присоединиться к мужской группе, на этот раз больше посвятив себя этому и с чистым рассудком. Что я искал, так это жизнь вне Мегадэт, жизнь, которая дополнит мою семью в здоровом, позитивном ключе. Через все это я продолжил идти на цыпочках по пути христианства и просвещения, пытаясь одновременно понять, что большая часть моих проблем могла быть отнесена к вопросам оставления меня в детстве одного, и также принимая ответственность за свои проступки; попросту говоря, дерьмовое воспитание не освобождает тебя от бремени ответственности.

Жизнь продолжается. Смирись с этим.

Я позволил себе стать жертвой, и во многом я ненавидел себя за это.

Были вещи, которые я узнал о своем потреблении наркотиков, которые необязательно согласовывались с двенадцатишаговым протоколом. Например, я узнал, что я не был тем парнем, который не мог остановиться после одной или двух бутылок пива. Для меня это больше был вопрос понимания, что у меня есть одна или две бутылки пива, а потом кто-то говорил бы: “Эй, а давай по дорожке коки!” И тогда бы мне не было равных. Я понял эффект домино. Если бы я не сильно пил, я бы не попал в беду. Следовательно, теперь я едва ли пью вообще.

Повторить?

Хорошо…вот вам противоречивая часть.

Когда я говорю о трезвости, я не имею в виду воздержание в строгом смысле этого слова. Я не принимал кокаин и героин в течение многих лет. Я соскакивал пару раз, начиная с 2002-го, принимая обезболивающие, связанные с серьезным и хроническим дегенеративным состоянием межпозвоночного диска в шейном отделе, но я отношу это к несколько иной категории. В конце концов эта проблема потребует хирургического вмешательства – годы хэдбэнгинга возьмут свое! Но время от времени я наслаждаюсь бокалом вина. И вот что я скажу: один бокал, один час или около того прежде, чем выйти на сцену или пообедать с женой. Редко один бокал превращается в два. Первые несколько раз, когда я так себя вел, многие люди кричали: “Херня”. Все говорили, что это не сработает: воздержание, по их словам, было единственной стратегией для кого-то вроде меня. Я понимал их точку зрения. Элис Купер поступил так же: спасся, впустив в свою жизнь Христа, и просто завязал пить. Никаких собраний, никаких двенадцатишаговых программ. Знаете, что я сказал, когда услышал об этом?

“Херня! Это не сработает”.

Но затем я взглянул на выполненные обязательства и понял, что вера может творить чудеса. Эти чуваки, которые ходят по раскаленным углям? Или парни, которые используют свои животы, чтобы ломать кирпичи (или как какой-нибудь ниндзя, владеющий мачете, разрубает арбуз пополам)? Как они все это делают?

Вера.

Для меня это вера в Бога. Вера в Иисуса Христа.

Я не хочу рисовать слишком широкой кистью. Если чему-то и научила меня реабилитация, так это тому, что каждая ситуация, каждый человек и мгновение – уникальны. Все наркоманы разные. Что работает для большинства, может не сработать для меня. (Черт, после семнадцати поездок в реабилитационный центр, это поразительно очевидно, разве нет?) Для меня работала лишь одна вещь: установление отношений с Богом. Это изменило все.

Смотрите, существует три различных типа пьющих людей: умеренный пьяница, пьяница и алкоголик. Если ты не алкоголик, учитывая достаточное основание, ты сможешь вести трезвый образ жизни. Думаю, что был алкоголиком из-за кокаина. Уберите это из уравнения и все станет по-другому. Хотя, на самом деле все это сводится к следующему: я больше не просыпаюсь утром с наркотиками и алкоголем на уме. В течение долгого времени я не мог этого сказать. Я жил следующей бутылкой, следующей дорожкой кокаина, следующим шариком героина. Но больше этого не будет. Я не могу объяснить это, и я знаю, что не будет недостатка в критиках, которые назовут меня бредовым или еще хуже - лжецом. Мне все равно. Я знаю, как я себя чувствую. Я не хожу весь день, думая, Господи, не могу дождаться пяти часов, чтобы откупорить бутылку вина. Жажда просто…ушла.

Говорят, что Бог посылает людей на АА, а АА посылает их обратно к Богу. Если у тебя действительно состоялось духовное пробуждение, то зачем его ограничивать? Мой опыт был экстраординарным. Я знаю это, и не жду, что кто-то купится на это. Ты облажался семнадцать раз, ну, определенно это вызовет долю скептицизма. Дело в том, что это было великое время. Я люблю свою жизнь; я люблю то, чего достиг и создал. Я видел ошибки своего пути и то, что сделали алкоголь и наркотики со мной и моей семьей, и то, что они сделали с моей карьерой и моим телом. Алкоголь и наркотики - для меня это как обоссать штаны в зимний день: хорошо лишь некоторое время... пока не начинает дуть холодный ветер. И тогда эти ощущения уже не так великолепны.

Но знаешь что? Я также не хотел упускать опыт, который у меня был, пока результат оставался положительным: уйти от того, кто был воспитан в душной атмосфере порочной религиозности и ненавидеть Бога, а затем совершить полный круг и начать снова верить в Бога. Это было наградой и выполненной задачей, которую трудно понять, если ты сам не прошел нечто подобное. Я прошел путь от бездомного ребенка до человека, добившегося всего в жизни своими собственными силами, миллионера, сделавшего состояние своим трудом, до…того, кто теперь понимает, что не существует такого понятия, как “добившийся всего собственными силами”.

Все, что касается моих успехов, это результат некой высшей силы. Теперь, когда я это понимаю, это похоже на то, что, я, наконец, вписываюсь в эту картину, без какой-либо необходимости прорубать края в обрамляющей ее рамке.

Следующая часть



Друзья, мы переводим книги для вас исключительно с целью ознакомления. Если у вас есть желание помочь сообществу, вы можете сделать взнос любой суммы по следующим реквизитам:

Webmoney: R140535790975
Yandex.Деньги: 410013891963228
СБРФ: 4276 8700 3837 0339

Взнос является вашим добровольным пожертвованием, ни к чему не принуждает и не обязывает. Это своего рода сумма переводчику на пиво, новые очки и покупку новых интересных книг :-) Ваше здоровье!

Яндекс.Метрика Следить за новостями:

 JIMI 
   Гитары        и все остальное