JIMI 

   Гитары        и все остальное   

Яндекс.Метрика Следить за новостями:


Дэвид Скотт Мастейн:
автобиография в стиле хэви-метал
Авторы: Дейв Мастейн при участии Джо Лейдена
Переводчик: Дмитрий Семёнов (mail)

Глава 2:
«Травяное безумие»

“Он любит полить мою киску
соусом A1 перед тем, как отлизать”.

Фотография сделана Гаральдом Ойменом

Мне было тринадцать лет, когда я впервые словил кайф от наркотиков.

В то время мы жили в Гарден Гроув, и друг, живший вниз по улице, познакомил меня с волшебным миром марихуаны. Этот парень был одним из тех находчивых маленьких пиздюков, которые, если бы им удалось направить свою энергию и интеллект в правильное русло, могли бы получить где-нибудь докторскую степень. На самом деле, оказалось, что он хорош главным образом лишь в нахождении способов курить травку.

Однажды мы зависали у него дома после школы, и он предложил пойти покурить травки. Но не тем способом, которые я знал. Вместо того, чтобы скрутить сигаретку с травкой, этот парень зашел к себе в комнату и вернулся с самодельным кальяном для курения марихуаны, сделанным из жестяной банки чипсов Pringles!

“Что мне с этим делать?” – спросил я, когда он с гордостью продемонстрировал мне трубку.

Затем он показал, как это действует. Полчаса спустя я шел, шатаясь вниз по улице, красноглазый и хихикающий, полностью обгашенный. Так все и было. Игра началась. Мне понравилось курить марихуану, понравилось те ощущение, которое мне давало ее курение, и тогда я начал с ней экспериментировать. С этого момента я естественно расширил свои пристрастия к алкоголю и другим наркотикам, и вскоре стал пропускать школу, убивая целые дни дома у своих друзей и обсасывая банку Pringles. Мои оценки быстро пошли на убыль, и я начинал понимать, как общение не с теми людьми может привести к плохим решениям и как очень скоро твоя жизнь выходит из-под контроля. Не то, чтобы мне было не пофиг. Я всего лишь говорю об осознании и о том факте, что как взрослый и как родитель, я могу теперь взглянуть в прошлое и увидеть, с чего все начиналось. Но тебе придется запомнить одну вещь: не было никаких серьезных последствий, ничто из этого для меня не имело значения. Регулярное пребывание под кайфом не сделало мою жизнь заметно хуже. Фактически, это сделало мою жизнь более приемлемой.

Больше, чем что бы то ни было еще (и я полагаю, это справедливо в отношении большинства подростков) я хотел чувствовать себя частью чего-то. Я хотел принадлежать к чему-нибудь. И музыка помогала мне в этом. Как и курение травы. Каждый раз, когда мы переезжали в новый дом, новый город, новую школу, я постигал новый период обучения. Я научился, как справляться с этим различными способами, в первую очередь при помощи спорта, затем с помощью музыки и вечеринок, и наконец, освобождению от Свидетелей Иеговы. Не было большего клейма странности, чем быть связанным со Свидетелями Иеговы, и для того, чтобы избежать этого пятна позора, я сознательно вел себя тем образом, который не согласовался с учениями этой церкви. Моя мама, тети и все остальные Свидетели предупреждали меня, что мне придется гореть в аду, если я не раскаюсь в своих деяниях, но честно говоря, мне было все равно. Я всего лишь хотел убраться от них подальше. Я хотел какое-то подобие нормальной жизни, что бы это ни означало.

Бывали времена, когда я чувствовал себя печальным героем некой сказки. Ну, вы знаете, там, где дети остаются на попечении злой мачехи или отчима, или некого другого опекуна, которому на самом деле глубоко похуй на благополучие детей. И печальные обстоятельства моей жизни казались менее привлекательными, чем уход в какой-нибудь выдуманный мир, в котором все, что мне остается делать, это курить траву, играть музыку, тусоваться с бездельниками-единомышленниками, и время от времени пытаться с кем-нибудь потрахаться. Музыка, в частности, была моим путем спасения, все остальное лишь сопутствовало ей.

Однако, была одна серьезная проблема, связанная с развитием нездорового аппетита к наркотикам и алкоголю.

Денежный поток.

К тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, мы переехали в квартиру в местечке под названием Хермоза-Виллидж (которое на самом деле расположено не в Хермозе или Хермоза-Бич, а неподалеку от Хантингтон-Бич), через дорогу от колледжа Голден Уэст, куда я в конечном итоге стал ходить на уроки. Когда мы переехали туда, я потерял несколько друзей и вместе с этим легкий доступ к траве, таким образом мне пришлось подумать над тем, как сохранить рост травы, так сказать. В то время трава стоила примерно десять баксов за унцию. Таким образом, не учитывая последствия или моральные дилеммы, я брал в долг десять баксов у своей сестры, покупал унцию травки, и приступал к работе. Я скатывал сорок косячков с марихуаной и быстро развернулся, продав их по 50 центов за штуку. Поработав пару часов я удвоил свои деньги. Теперь я был далеким от экономики волшебником, но разбирался в этом. С этого момента я был в бизнесе: низкобюджетный продавец травки, который зарабатывал достаточно денег, чтобы оставаться под кайфом и набить едой свой живот, когда холодильник был пуст, что случалось гораздо чаще, чем вы можете себе представить. Вскоре цена за косячок достигла 75 центов. Затем доллара. После чего мексиканская трава уступила более мощной и дорогой колумбийской, которая в свою очередь уступила таблеткам и тайской. Общество принимало курение травы с возрастающим удовольствием, что было хорошо для моего кошелька и возможно не так уж великолепно для моей головы. Меня это особо не волновало. Я был дома. Все, что мне требовалось, так это немного марихуаны, музыка, и парочка приятелей, с которыми можно потусить вместе.

Помню, как видел фильм «Травяное безумие» в старом Стэнтон Пикче Пэлэс, кинотеатре, находившимся в юрисдикции моего свояка. В 1970-х практически не существовало никаких правил; ты мог пить и курить столько травы, сколько было душе угодно. И когда приходили копы, владелец мог обратиться к зрителям по системе оповещения и сообщить: “Дамы и господа, чтобы не нарушать технику пожарной безопасности, пожалуйста, немедленно погасите все курительные вещества”. Затем запускались вентиляторы и очищали дым в помещении, и когда копы уходили, все снова закуривали. Какое великолепное место! Я там еще видел «Приключения кота Фрица», и «Дай мне кров». У меня была маленькая двухдолларовая трубка и мешочек травы, и я часами сидел в конце зала, смотря фильмы. Моя культура. Моя жизнь.

Мама естественно ничего этого не одобряла, и я не могу сказать, что виню ее в этом. Не раз и не два я собирался уйти из дома, чтобы потусоваться с приятелями или поиграть музыку, и мне приходилось предупреждать маму о том, чтобы доставить посылку.

“Эээ..мама?”

“Да?”

“Скорее всего один чувак придет около трех. Он заберет пакет. Он находится в моей комнате. Просто отдай его ему. И скажи, что я прошу за него 25 баксов”.

Мама смотрела на меня как на сумасшедшего.

“Что в этом пакете, Дэвид?”

“Неважно, мам. Просто отдай его ему. Не о чем беспокоиться. Все клево”.

Довольно примечательно, что она смирилась с этим. По крайней мере, на некоторое время. Думаю, трудно не любить своих детей, даже если они делают вашу жизнь несчастной. В конце концов, с мамы было довольно. Не в силах увязать мое поведение со своими собственными религиозными убеждениями (и, несомненно, опасаясь того дня, когда копы выломают нам дверь и всех арестуют за незаконный оборот наркотиков), мама съехала с квартиры. Меня не пригласили последовать за ней. Мне было 15 лет, и фактически остался сам по себе. Освобожденный от родительской опеки несовершеннолетний подросток.

К счастью, два парня, которые управляли жилым комплексом, были моими постоянными клиентами. Поэтому, если у меня было мало денег, когда подходило время платить за квартиру, все, что мне требовалось, так это заключить с ними сделку. Несколько косячков здесь и там обычно решали этот вопрос, оставив всех счастливыми и под кайфом. К тому времени я больше не был просто любителем в этой сфере; в моем распоряжении было достаточно значительное количество травы. И у меня не было с этим никаких проблем. Истина заключается вот в чем: когда ты голодный пятнадцатилетний парень без каких-либо существенных средств дохода и у тебя нет родительской поддержки или надзора, у тебя не слишком много вариантов. Тебе недостаточно лет, чтобы найти настоящую работу, поэтому придется стать более…творческим. Мой предпринимательский дух наполнило отчаяние и осознание того, что если я не продам траву, другим способом заработать деньги мне останется только продать самого себя. Торговать своей задницей. Я знал достаточно детей, которые пошли по этому пути или по меньшей мере слышал о них, видел, как они работают на улицах и ни за какой хер я бы не позволил этому случиться.

Тем не менее, при определенных условиях я не возражал против обмена секса на наркотики или наркотиков за секс, или как-нибудь еще. Вот, например, девушка по имени Уиллоу, работавшая в музыкальном магазине в Вестминстер Молл. Мы познакомились во время моих частых визитов в магазин, в течение которых я часами бродил по магазину, листая конверты виниловых пластинок, пытаясь понять, что я хочу послушать дальше, каким бы ни был способ совершенствования моих знаний. Я был травокуром и торговцем марихуаной, но я действительно любил музыку, и хотел стать великолепным гитаристом, у меня просто не было понятия, как этого добиться. В конце концов, я завязал дружбу с Уиллоу, которая была на год или два старше меня, и наша дружба переросла в нечто большее. В обмен на бесплатную травку, Уиллоу бесплатно давала мне пластинки. Мы курили траву и слушали пластинки, занимаясь сексом в моей квартире. Не слишком страшное сотрудничество, учитывая все обстоятельства. В конце концов, именно Уиллоу подарила мне мой первый альбом AC/DC, подарок, долгие годы не перестающий радовать меня, даже спустя много времени с тех пор, как мы перестали заниматься сексом или даже случайно видеться друг с другом.

Я никогда не питал иллюзий, что я был чем-то большим, чем просто развлечением для Уиллоу, будучи тем, кто разделял ее вкусы в музыке и не возражал менять траву на секс. Но даже в этом возрасте у меня были маломальские нормы, которые выплыли на поверхность в интимном разговоре однажды днем после совокупления.

“Знаешь, моему парню нравится, когда я брею волосы на лобке в форме сердечка” – сказала Уиллоу.

“Да, я заметил. Клево”.

“А знаешь, что еще ему нравится?”

“Что?”

Она наклонилась, и обняв меня, прошептала на ухо. “Он любит полить мою киску соусом A1 перед тем, как мне отлизать”.

“Эй…”

Так все и случилось. Даже перспективы получения бесконечного множества записей было недостаточно, чтобы стереть из моего мозга неизгладимый образ Уиллоу, ее парня и большой бутылки жидкого A1. Больше мы не занимались сексом.

Когда бизнес снижал обороты и мой живот начинал урчать, передо мной оставалось чрезвычайно мало возможностей. Я не мог вернуться к матери, наши отношения были слишком надломлены, и ее связи со Свидетелями Иеговы исключали принятие моего в большей степени упаднического образа жизни. Спасение, между тем, лежало на севере. Если говорить точнее, в небольшом городке неподалеку от Покателло, штат Айдахо. Моя сестра Мишель переехала туда вместе со Стэном, который помимо того, что был мотополицейским, также был умелым плотником. Когда туристический и сопутствующий бумы на рынке недвижимости ударили по региону, работа для парней вроде Стэна выросла в цене; он бросил свой значок и униформу и отправился зарабатывать серьезные деньги. Устав от попыток прокормить себя и устав от жизни, которую вел дома, я позвонил Мишель и спросил, не могу ли я приехать и пожить у нее какое-то время. Она любезно согласилась, тем не менее, передо мной были поставлены строгие условия.

Во-первых, мне требовалось вернуть свою задницу обратно в школу. Я также согласился устроиться на работу на неполный рабочий день. Мишель помогла мне найти работу уборщика грязной посуды в ресторане, где она работала, в местечке под названием Окс Бау Инн. Мой племянник Стиви (сын Мишель) также работал здесь в качестве помощника официанта, так что это было отчасти семейным делом. Стиви, однако, оказался реальной занозой в жопе. Он хотел создать группу, но у него не было денег для покупки необходимого оборудования. Тогда он “позаимствовал” некоторое оборудование у группы, игравшей в Окс Бау. Я не имел ничего общего с этой маленькой авантюрой, но, как и следовало ожидать, стал главным объектом последующего разбирательства.

Хотя это было ничто по сравнению с бедами, которые принес мне Стиви в школе. Еще до того, как я приехал в город, он распространил слухи о скором прибытии своего дяди Дейва, “мастера кунг-фу из Калифорнии”. Само собой разумеется, что я не был мастером кунг-фу; на самом деле я вообще не обучался кунг-фу. Я брал уроки по боевым искусствам около трех лет и дошел до того уровня, когда я мог постоять за себя в бою, если это требовалось. Но я не был обладателем черного пояса или что-то вроде того, и, само собой, не хвастался об этом. Изучение боевых искусств было важной частью моей жизни, в духовном и физическом смысле, и является таковым уже на протяжении почти четырех десятилетий, но тогда я был никем иным как новичком, бравшим уроки для повышения собственной самооценки и воспитания чувства дисциплины в хаотичной жизни.

(В частности, в Шорин-рю каратэ. Примерно в это время я участвовал в своем первом состязании и обнаружил, каким трудным может быть спорт. Я выиграл свой первый матч после того, как мой соперник был дисквалифицирован за удар мне в лицо и в пах. К сожалению, я не смог продолжить бой и мне пришлось уйти.)

Стиви смотрел на это иначе, как и все остальные. К тому времени, как дошел туда, аполшколы были готовы подраться со мной просто ради спортивного интереса. В первый же день в новой школе какой-то чувак подошел ко мне рядом с моим шкафчиком и двинул локтем в живот. Я пытался отдышаться, когда он посмотрел на меня и сказал с отвратительной, беззубой улыбкой: “Ты и я, парень? Организуем бой сегодня после школы”.

“Кто ты, черт тебя дери?”

Он не ответил, просто пошел прочь, посмеиваясь, с отрядом дружков.

Оказалось, что его зовут Уилбур. Держу пари, вы не имеете понятия, что он был сыном свиного фермера, что фактически дало ему относительно важное место в этом социальном слое захолустья. У меня не было выхода. Мне нужно было сесть на автобус до дома, и к тому времени, как я поднялся на его борт, все знали, что состоится бой между мастером кунг-фу и свиным фермером. Теперь путь со школы и обратно в сельском Айдахо включал в себя многочисленные пересадки и долгие часы езды на автобусе. Моя встреча с Уилбуром состоялась на одной из таких пересадок, во время ожидания второго автобуса, который должен был отвезти меня в передвижной дом, где жили Стэн и Мишель. Через несколько секунд после выхода из автобуса Уилбур и я оказались в центре большого, тяжело дышащего круга голодных до крови подростков.

Черт побери, я не хотел, чтобы это случилось.

Уилбур поднял руки, как боец с голыми кулаками, и уверенно улыбнулся.

“Давай, ублюдок” – закричал он. “Ударь меня! Урони меня или что там”.

По какой-то причине, когда я услышал “Ударь меня! Урони меня…”, мне подумалось, что это звучит, как название панковской песни. Спокойствие захлестнуло меня. Казалось смешным, что я стою в середине кучи странных, кричащих детей, готовясь вступить в бой с этим огромным сыном свиного фермера из Айдахо. Я подумал, что уехал из Калифорнии, чтобы избегать опасных ситуаций. Как тогда, черт возьми, это произошло?

“Давай, парень! Ты покажешь мне свой удар карате или что?! Кунг-фу педик!”

Ничья. Уилбур не хотел ударять меня первым, потому что был больше; я отказался бить его, потому что сенсей учил меня использовать удары только в целях самозащиты. Так и продолжалось, мы оба неуклюже танцевали, пока не приехал автобус. Мы зашли на его борт без происшествий, и автобус отъехал.

Кризис миновал.

Или я так думал, пока мы не доехали до остановки Уилбура. Выходя из автобуса, он вскинул руку и ударил меня в затылок локтем. Теперь я сразу понял, что облажался, и не потому, что я теперь был вынужден вступить в бой с Уилбуром, скорее из-за того, что я жевал во рту довольно большой кусочек жевательного табака, большая часть которого теперь скользила по моему горлу. Если вы когда-нибудь случайно проглатывали то, что жуете, вы знаете, что случится следом. Через несколько секунд я был выведен из строя; к тому времени, как я попал домой, меня тошнило с ног до головы.

В ответ на это я сделал то, что сделал бы любой в моей ситуации: я наслал на него порчу.

Ну, возможно, не любой, но каждый, чья сестра сильно интересовалась колдовством и черной магией. В самом деле, для меня это было началом очень длительного и тревожного заигрывания с оккультизмом, эффекты которого годами преследовали меня. Тем не менее, тогда оккультизм казался просто удобным инструментом, имевшимся в моем распоряжении. Будучи крещеным лютеранином и доведенным до оцепенения Свидетелями Иеговы, к своим годам я был пустым сосудом в том, что касалось религии. Вопреки распространенному мнению, в то время, когда я читал Сатанинскую Библию, я никогда не был фактически сатанистом, вся концепция казалась глупой, если быть откровенным, но я занимался темными искусствами и ни секунды не сомневался, что они засрали мою голову до практически невообразимой степени.

Я верил в оккультизм, хотя некоторые говорили мне: “Как ты можешь верить в оккультизм и практиковать черную магию и не быть при этом сатанистом?” Ну, есть разница. Спроси любого, кто занимается оккультизмом, и тебе скажут, что существует множество различных групп в различных видов магии. И как в любых областях, в оккультизме есть хорошие и плохие стороны.

Я лишь знаю, что и колдовство и Свидетели Иеговы долгие годы причиняли мне боль. Разумеется, это разные вещи. Боль от занятий колдовством остаточная. Боль, полученная от религиозности Свидетелей Иеговы, причинная. Это все равно, что когда говорят: “Эй, ты сидишь на наркоте, значит у тебя взаимоотношения дерьмовые”, а ты отвечаешь на это: “Нет, у меня дерьмовые взаимоотношения, именно поэтому я и сижу на наркоте”. В любом случае, ты просто находишься в заднице.

Но в тот день, когда я пытался успокоить свой бушующий живот, колдовство казалось вполне разумным механизмом решения проблем. Поскольку Мишель отказалась дать мне свои книги, я украл у нее парочку; после пары дней изучения, я занялся делом, смастерив куклу из хлебного теста, используя семена мака, чтобы выложить на ней слово У-И-Л-Б-У-Р и связать петлю, сделанную из струны на шее куклы. Затем я прочел проклятье из книги заклинаний. Наконец, в самом конце я взял куклу и с треском отломил одну из ее ног.

Сработало ли это?

Нельзя сказать наверняка, но знаю точно, что через некоторое время Уилбур попал в автомобильную аварию и сломал ногу. Учитывая характер жизни в этой части мира, то, как сильно люди пили и садились за руль, не думая о последствиях, и учитывая, что Уилбур был придурком-имбецилом, предполагаю, что нечто подобное неизбежно бы случилось.

А потом еще раз…

Жутковато, а? После своего пробела в Айдахо, я вернулся Оранж Каунти и спокойно продолжил преследование рок-н-ролльного образа жизни. Поскольку мне н

равились машины и я немного знал о том, как они работают, я устроился на временную работу в авторемонтную мастерскую; это помогло мне поправить свое финансовое положение, пока я не нашел достаточно клиентов, чтобы воскресить свой бизнес по продаже травки. Я ходил в вечернюю школу в надежде получить диплом об окончании средней школы и нашел компаньона в лице девушки по имени Мойра, ставшей моим первым серьезным любовным увлечением.

В музыкальном плане я был губкой, поглощавшей все, до чего могли добраться руки, пытаясь выучить любимые музыкальные фрагменты и подражая любимым гитаристам. Днем я тусовался на пляже со своим лучшим корешем Майком Джорданом и парочкой других худощавых друзей североевропейского происхождения, распивая спиртное и стараясь не поджариться на солнце. Ночью мы бродили от квартала к кварталу, от одной пивной вечеринки к другой, иногда устраивая потасовки, но обычно просто выпивая, куря травку или смеясь над любительскими группами, принимаемыми за “увеселительное зрелище”.

Однако, даже худшим из них удалось сыграть что-то примитивное и достичь незначительного уровня известности, со всеми вытекающими привилегиями. Помню, как слышал о парне по имени Пэт Ноулз, гитаристе из нашего района, считавшимся высококлассным музыкантом. Затем я впервые увидел его вживую. Какое разочарование! Этот парень был худощавым маленьким ублюдком, похожим на Питера Пэна, ванильный десерт какой-то. Очень мягкий ребенок. Но Господи…как он играл! А еще был Джон Талл, который был практически полной противоположностью Пэту Ноулзу. Джон был похож на лесоруба с толстыми руками и шлакоблочным черепом. Знаете, говорят, что у обычного взрослого мужчины лоб имеет ширину четырех пальцев? Так вот, у Джона он был шириной в пять. Может, даже в шесть. У него был черный Лес Пол с тремя звукоснимателями, и он играл песни, как никто из тех, что я видел. Не в местном масштабе, разумеется. И хорошие песни он тоже играл, песни, которые я слушал по радио и на восьмом треке, когда я видел, как он играет, я не мог не быть впечатлен.

Чувак…этот парень реально хорош.

Это была лишь половина. Когда группа завершила выступление, и Джон положил свою гитару, телки преследовали его. И имейте в виду, Мистер Пятипальцевый Лоб не был самым привлекательным парнем в комнате. Но это не имело значения, именно гитара и магия музыки сделали Джона привлекательным для противоположного пола. Я хотел быть похожим на него, и быть таким, как Пэт Ноулз. Только лучше, чем они.

Все началось в возрасте семнадцати лет, с парнем по имени Дейв Хармон, ударником из Хантингтон-Бич, чья домашняя жизнь казалось полной противоположностью моей. Дейв происходил из стабильной семьи, с матерью и отцом, поддерживавшими все, чего он хотел, включая желание стать музыкантом. Они понимали, что я по большему счету был сам по себе, и поэтому сжалились надо мной, открыли свой дом для меня и относились ко мне с добротой и пониманием. Для меня это было все равно, что выиграть лотерею. Я жил своей жизнью, пил низкосортное пиво, ел лапшу быстрого приготовления и макароны с сыром так, словно они выходили из моды. Затем я встретил этого парня с клевыми родителями и холодильником, полным еды.

Во вдохновленной позе Майкла Шенкера (в то время он играл в UFO) на домашнем концерте Panic

Мы с Дейвом начали рассуждать о том, чтобы играть вместе и возможно создать настоящую группу, такую, чтобы выбила дурь, которую мы видели на местных вечеринках. В качестве гитариста Дейв пригласил своего друга по имени Рик Солис, у которого была прекрасная Gibson Flying V. Как и я, Рик обучался боевым искусствам, поэтому мы сразу нашли общий язык. Рик был также первым начинающим рокером из тех, что я видел, и отчасти был на него похож, он был чем-то средним между Винни Винсентом и Полом Стэнли. Это было не случайно. Рик был одним из парней с врожденным пониманием имиджа - он обожал футболки без рукавов, длинные волосы и странные коллекции ювелирных изделий рок-звезд. У него также был огромный нос и темная кожа, что придавало ему экзотическую средиземноморскую внешность, и он был одним из самых волосатых парней, что я когда-либо встречал. Он сочетал хорошее с плохим - волосяной покров на груди, похожий на шерсть медведя (эй, в 70-х это считалось вершиной мужественности) и сросшиеся брови, простиравшиеся с одной стороны головы до другой.

Рик был первым парнем, из тех, что я встречал, который был полон решимости хорошо играть и стать рок-звездой. Мы обучили друг друга нескольким песням, начиная от ‘Fire’ Джимми Хендрикса до композиций из каталога Judas Priest и всего остального, что звучало по-нашему мнению интересно. Как и я, Рик все еще развивал свой вкус к музыке. Вскоре он вел себя в манере, которую можно было назвать странной и неприемлемой, что привело не только к его исключению из группы, но, насколько я могу предполагать, к преждевременной смерти (Рик часто ездил, будучи пьяным в хлам, и погиб, разбившись на мотоцикле спустя несколько лет).

После смерти Рика Дейв и я занялись созданием новой группы. Первым к нам присоединился гитарист по имени Том Квеке, мой друг из вечерней школы. Том происходил из семьи с тремя братьями. Старший работал на правительство в сфере национальной безопасности; здоровенный, крепкий парень. О среднем брате я не слишком много слышал, он был белой вороной в семье. Ну и последним братом был Том, который был белой вороной, последовавшей по правильному пути. По крайней мере, пытавшейся. По правде говоря, он был немного посредственным гитаристом, но нам больше и не требовалось, потому что он играл на ритм-гитаре; я взял на себя партии соло.

Следующим в состав вошел Боб Эванс, бас-гитарист, напомнивший мне персонажа Джуниора из деревенского телешоу «Hee Haw». Он был грузным, с короткой стрижкой и челкой, и все время носил комбинезон. Бобби выглядел… как простачок. Но, по правде говоря, он был сообразительным ребенком. Как и его отец, который был опытным звукорежиссером, построившим невероятные звуковые кабинеты для дома. Эти вещи были не просто басовыми кабинетами; они были похожи на басовые корпуса из Королевского Альберт-Холла или что-то вроде того. Мы играли с этим чуваком, и у меня были маленькие кабинеты, а Бобби заводил эти огромные кабинеты в восемь футов высотой и ударял первую басовую ноту “БУАУУУУУУУУ” и выносил всю округу. У Бобби имелись деньги и машина, поэтому, естественно, мы были счастливы иметь его в своей группе.

В тот момент все, что нам было нужно, так это вокалист – я еще не рассмотривал возможность самому справляться с микрофоном, тогда мы нашли вокалиста в лице Пэта Волкеса. Пэт был худым и мускулистым, с длинными прямыми волосами, он был похож на певца. Он также был на несколько лет нас старше, немножко более зрелый, чуть умнее в практической стороне создания группы. Мы построили репетиционную студию в гараже Пэта и собирались на репетиции так часто, как это было возможно. Однако у всех у нас была собственная жизнь. Моя крутилась вокруг незаконного оборота веществ. К тому времени я отошел от продажи травы к продаже всего, что попадало в мои руки: гашиш, ЛСД, куаалюд, кокаин.

Я не говорю это с гордостью. Просто именно так все и было. Мне требовались наличные, и это был самый простой и самый эффективный способ их заработать. Более того, следует принять во внимание культурную и политическую обстановку того времени. Говоря об отношениях, конец 70-х был довольно либеральным временем. Я не вижу ничего особенно опасного или аморального в употреблении или распространении наркотиков. Учитывая мое происхождение и историю семьи, это неудивительно.

Мы назвали группу Panic. Я даже толком не помню, почему, возможно просто потому, что это звучало круто, дико и анархично. Наше первое выступление состоялось в Дана-Пойнт, на вечеринке, устроенной моим кузеном Джоном. Это было нечто вроде импровизированного выступления. Дейв Хармон не смог сыграть тем вечером, поэтому мы взяли ему на замену барабанщика по имени Майк Лефтвич. Мы неплохо отыграли и понравились публике. Сет-лист был случайным набором песен, которые я слышал на различных пивных вечеринках – Def Leppard, Scorpions, Judas Priest, вместе с некоторыми малоизвестными вещами, которые мне нравились, вроде Budgie и Сэмми Хагара (в качестве сольного исполнителя). Все разошлись не на шутку, и к концу вечера квартира стала напоминать атмосферу оргии, с пьяными девушками, избавлявшимися от одежды и занимавшимися сексом с парнями из группы.

Я не мог быть более счастливым.

Тем не менее, следующий день принес ужасные новости. После вечеринки все члены группы разбрелись кто куда. Майк уехал с другом по имени Джо, великодушным, скромным парнем, который на концерте выступал в роли нашего звуковика. По пути домой, на шоссе Пацифик Кост, к югу от пирса Хантингтон-Бич, Майк и Джо попали в страшную аварию. Я получил эти новости от Тома Квеке, проступившие сквозь дымку утреннего похмелья. “Джо заснул за рулем” – сказал он, его голос дрожал. “Они оба мертвы”.

В семнадцать лет ты не проводишь мгновенно причинно-следственные связи между алкоголем и смертью, но я начал понимать, что у того образа жизни, который я вел и временами любил вести, были свои последствия. С одной стороны, когда я пил, я, как правило, становился действительно жестоким. Трава обладала успокаивающим, почти снотворным действием. Однако алкоголь вызывал гнев. Мне было примерно шестнадцать, когда я впервые допился до потери сознания. И это было не в последний раз. Неизменно мое настроение становилось мрачным в таких случаях. У меня никогда не было намерений сделать кому-нибудь больно. Я не вскакивал и не открывал первое попавшееся пиво с целью подраться с кем-нибудь к концу вечера. Моя мотивация была гораздо проще: чувствовать себя хорошо и найти кого-то, кто хотел бы искренне посочувствовать мне. Как правило, этим планам было не суждено сбыться. Скажем так: я не попадал в неприятности каждый раз, когда пил, но каждый раз, когда я попадал в неприятности, я был пьян. Это уж точно. Курение травы было абсолютно иным опытом. Я просыпался утром, скуривал косячок, смотрел MTV, пел вместе с Битлз, немного играл на гитаре, дремал и просыпался днем. И никакого ущерба.

Все это было постоянно расширяющимся действием: музыка, образ жизни, наркотики, секс. Долгое время я был неспособен признать даже малейшую вероятность того, что у меня могут возникнуть проблемы со злоупотреблением психоактивными веществами. Я смотрел в зеркало и видел типичную рок-звезду. Отчасти животное. Лишь спустя много лет я взглянул на это и увидел нечто иное:

“О, Господи. Я не Кит Ричардс. Я Отис из Мейберри! Чертов алкаш!”

На это потребовалось время. Трава была по большей части социально принятым наркотиком в 70-х; в меньшей степени так было и с кокаином, хотя я избегал его поначалу, потому что он был связан в моем понимании с дискотечным движением, а также с музыкой хаус и техно. Кокаин был для поклонников Village People и Донны Саммер, или кисок, которых можно было увидеть на концерте Flock of Seagulls. Для любителей метала, особенно для металистов, существовала выпивка и наркотики. Суровые средства.

Через несколько дней после аварии Дейв Хармон и я подошли к дому Майка и попытались поговорить с его семьей. Мы неловко выразили свои соболезнования, и они любезно их приняли, но это была болезненная встреча. Я предполагаю, в какой-то степени они обвиняли нас за то, что произошло с Майком, если не по какой-либо другой причине, то из-за его связи с группой. Кто-то же должен быть виноват, правильно? Разве не такими обычно бывают последствия трагедий?

Мы попытались реанимировать группу, даже отыграли несколько концертов в Дана-Пойнт, Хантингтон-Бич, и прилегающих районах в ближайшие пару месяцев. Но дух группы был утрачен; слишком большой груз лежал на наших плечах, слишком многое напоминало о том, что случилось. А может и слишком большая вина. Я могу лишь говорить за себя, и на мой взгляд все уже было не то. Родство, которое движет группой в годы становления, было утрачено. Мы недостаточно нравились друг другу и не сильно этого хотели.

Употребление наркотиков в Panic было обычным явлением. Я принимал наркотики с членами группы, предлагая людям музыку, находясь под кайфом из собственных запасов…двигаясь по спирали вниз по пути наркотиков и алкоголизма. Даже величайшая из привилегий – случайный, беспорядочный секс, начал терять свой блеск. Однажды я сказал Мойре, что у меня есть мечта заняться сексом втроем с ней и одной из ее лучших подружек (кстати, это было правдой); в тот день, когда я пришел домой с репетиции, Мойра и Пэтти стояли у моего крыльца, голые и улыбающиеся, ожидающие моего прибытия. Можно разумно утверждать, что подобное приветствие повысило бы настроение любому здоровому американскому мужчине. Так и было…некоторое время. Но чего-то не хватало. Я просто не знал, чего именно.

Я занялся рок-н-роллом из-за его образа жизни, не потому что я стремился к великой музыкальности. Я не сидел, ожидая, что ко мне придут люди и скажут: “Черт, Дейв, твое арпеджио так красиво!” Нет, все было совсем не так. Я был рок-н-ролл бунтарем. Моя гитара висела у меня за спиной, нож находился за поясом, а усмешка гуляла по моему лицу. Вот и все. Этого было достаточно.

Или мне так казалось.

Примерно в то же самое время я на короткое время возобновил связь с отцом. Был июнь 1978-го; мне было семнадцать лет, и по какой-то причине у меня появилось жгучее желание разыскать его. Мама и отец так долго находились в разводе, и он был такой призрачной фигурой в моей жизни, что мне просто требовалось самому увидеть, все ли рассказанное мне было правдой. Так холодны были воспоминания, что им трудно было верить, я больше не мог верить зловещим историям насилия, извергаемым моими сестрами или матерью.

Чтобы найти его не потребовалось много времени, и когда я позвонил ему и предложил встретиться, он казался искренне воодушевленным.

“Я бы с радостью, да. Когда?”

“Как насчет следующей недели?”

Мы встретились у него на квартире, темном, скудно меблированном крошечном местечке с обшарпанными обоями и арендованной мебелью. В тот был праздник - День отца, но это практически не имело значения. Я не чувствовал себя его сыном, и не могу сказать, чувствовал ли он себя моим отцом. На самом деле мы были просто двумя чужаками, пытаювшимися найти связь друг с другом. Какие бы эмоции я ни ожидал увидеть – гнев, радость, гордость, я был ошеломлен печалью его жалкой жизни. Мой отец не был похож на призрака из моих кошмаров; не был похож он и на успешного банкира, которым он был когда-то. Он всего лишь выглядел…старым. Какое-то время спустя я открыл холодильник в поисках чего-нибудь выпить, и был поражен его пустотой. В дверце находилась небольшая банка майонеза, с коркой на ободке. На средней полке лежала буханка хлеба, открытая и выпавшая из своего пакета. Пара бутылок пива валялись в холодильнике.

Вот так все и было.

Я не знал, что сказать, поэтому просто захлопнул дверь и занял место за кухонным столом. Я точно и не помню, как долго продлился мой визит. Я помню, как извинялся за то, что был ужасным сыном. После этого признания у него на глаза навернулись слезы, и он небрежно махнул рукой. Когда я уходил, мы обнялись и договорились приложить усилия, чтобы видеться чаще.

Этого не случилось. В следующий раз я увидел своего отца около недели спустя, он находился на больничной койке, на аппарате жизнеобеспечения. Его работа в то время едва ли была прибыльной – обслуживание кассовых аппаратов в NCR. Очевидно, как я понимаю (хотя есть некие споры, касающиеся событий, приведших к его смерти), отец находился в баре, когда неожиданно соскользнул со стула и ударился головой. Я бы хотел думать, что в тот момент он работал над кассовым аппаратом, чтобы его смерть была хотя бы в незначительной степени благородной. Но вероятность этого мала. Это все равно, что парень, пойманный в публичном доме, говорит: “Э-э…я просто смотрел”. Мой отец был алкоголиком, и в баре с ним случилось кровоизлияние в мозг. Трудно представить, что он был трезв, когда это произошло. Трагедия состоит в том, что его можно было спасти, но к тому времени, как доктора нашли кого-то, кто мог дать им разрешение вскрыть его череп и сбросить давление, он уже впал в кому. Просто представьте. У вас есть бывшая жена и четверо детей, которые живут в том же районе, что и вы. Несколько братьев и сестер. Внуки. Но однажды, когда с вами случается ужасное происшествие, некому позвонить, никому до вас нет никакого дела. Когда я получил звонок от своей сестры Сьюзен, я встревожился не на шутку.

“Отец в больнице” – сказала она. “Тебе лучше приехать сюда прямо сейчас”.

“Что случилось?”

“Просто поторопись”.

Первое, что я сделал, первую сраную вещь, схватил пол-литровую бутылку виски Old-Grand-Dad. Я сунул ее в карман, затем выбежал на улицу, сел на мопед и поехал вниз по улице Голденуэст в сторону шоссе Пацифик Кост. Самое смешное, что я терпеть не мог виски; это даже была не моя бутылка, просто чье-то дерьмо, оставленное после вечеринки, вне всяких сомнений. Но я увидел ее и понял, что хочу причинить кому-нибудь боль, и осознал, что виски поможет мне этого добиться.

Путешествие до больницы в Коста-Меса я мог проделать во сне, даже притом, что я никогда не бывал там раньше. Я знал дороги целого региона, потому что я был как блоха, прыгающая с собаки на собаку по Оранж Каунти, Риверсайд Каунти, Лос-Анджелесу и Сан-Диего. Я мчался по шоссе, выпивая из бутылки, которую держал в одной руке, прибавляя скорость другой. Когда я попал в больничную палату, мой отец находился в положении эмбриона, провода извивались по его телу к различным мониторам и системам жизнеобеспечения. Мои сестры уже были там, выстроившись у подножия кровати, как Три Мудрых Обезьянки. Никто не говорил ни слова, пока, наконец, Сьюзен не приблизилась ко мне, учуяв запах ликера в моем дыхании, увидела мои налитые кровью глаза и почти пустую бутылку Old-Grand-Dad, торчащую из кармана рубашки.

“Знаешь что?” – сказала она, ее голос сочился презрением.

“Что?”

“Ты закончишь как он”.

Она выделила последнее слово “он”, так, что я не был уверен, который из нас, я или мой отец был истинным объектом ее презрения. Я лишь знал, что нахожусь в ярости. Я был зол, что мой отец умирал тогда, когда я только начал его узнавать. Я был зол, что моя сестра увидела во мне те же черты характера, что привели моего отца к такому жалкому концу. Тем не менее, больше всего я был зол на себя самого. В глубине души я боялся, что она окажется права. Возможно, я закончу как свой отец, свернувшись калачиком на больничной койке, а мой мозг будет тонуть в собственных соках, в окружении мрачных людей, которым, по всей видимости, нет никакого дела до того, жив я или уже мертв.

Следующая часть



Друзья, мы переводим книги для вас исключительно с целью ознакомления. Если у вас есть желание помочь сообществу, вы можете сделать взнос любой суммы по следующим реквизитам:

Webmoney: R140535790975
Yandex.Деньги: 410013891963228
СБРФ: 4276 8700 3837 0339

Взнос является вашим добровольным пожертвованием, ни к чему не принуждает и не обязывает. Это своего рода сумма переводчику на пиво, новые очки и покупку новых интересных книг :-) Ваше здоровье!

Яндекс.Метрика Следить за новостями:

 JIMI 
   Гитары        и все остальное