JIMI 

     Гитары          и все остальное   

Яндекс.Метрика Следить за новостями:


Тони Айомми
Железный Человек
Мое путешествие через Рай и Ад с Black Sabbath
поведанное TJ Lammers’у, в переводе - yorikk.


90. Хорошие новости и плохие (из второго издания)

(Курсором выделен текст, который был в первом издании книги)

Одним из проектов, которым было очень забавно заниматься, был наш совместный с Йэном Гилланом, Джоном Лордом, Джейсоном Ньюстедом, Линде Линдстрёмом и Нико МакБрейном благотворительный сингл "Out Of My Mind". Прошла уже четверть века с тех пор, как мы записали первый такой сингл, "Smoke On The Water", в помощь пострадавшим от землетрясения в Армении. Это была масштабная акция, к которой привлекли чуть ли не всех поголовно, и Брайана Мэя, и Брайана Адамса, и Ритчи Блэкмора, и Дэвида Гилмора. Мы сняли видео и собрали много денег. И вот, в 2009-м году, спустя двадцать пять лет, президент Армении Серж Саргсян вышел на связь. Он пожелал наградить нас за то, что мы тогда сделали, меня, Йэна Гиллана и клавишника Джеффа Даунса (Geoff Downes).

Мы отправились в Армению, и нам показали, что удалось отстроить за деньги, вырученные от "Smoke On The Water". Нас пригласили на ужин с премьер-министром Тиграном Саргсяном и британским послом Чарлзом Лонсдейлом (Charles Lonsdale), они оказались очень приятными людьми. Мы пробыли там несколько дней и дали парочку пресс-конференций. На одной из них мы завели разговор, что может стоит сделать что-то опять, собрать ещё денег, потому что когда нас возили на осмотр, мы увидели музыкальную школу, она была в ужасающем состоянии. Она была вроде прохудившегося сарая, холодная и заброшенная, и мы решили: надо что-нибудь предпринять. Во время обратного рейса мы с Йэном договорились написать сингл и собрать средства. Первое, что мы сделали, когда вернулись домой, отослали им множество гитар, барабанов и всего остального. Кроме этого, мы сочинили и издали парочку песен, чтобы помочь построить новую школу, вот к чему был этот сингл, "Out Of My Mind".

Для начала мы засели вместе с Йэном у меня дома. Я написал музыку, а он - слова. Мы хотели привлечь кого-то ещё, и Йэн упомянул о Джоне Лорде. Я сказал: "Ага, было бы замечательно!"

Я предложил кандидатуру Нико МакБрейна, а потом на бас мы заполучили Джейсона Ньюстеда (Jason Newsted) и Линде Линдстрёма (Linde Lindstrom) на гитару. Получилось превосходно, мы все фантастически провели время, пока записывались. Песня получилась очень удачная, и мы и на этот раз собрали довольно приличную сумму. С тех пор мы выпустили ещё и “WhoCares”, альбом никогда ранее не использовавшихся треков, или использовавшихся в некоторых странах только как бонус-треки. Я отдал вещи из альбома, записанного с Гленном Хьюзом, а Йэн Гиллал - вещи со своих сольников и из загашников Deep Purple. И, конечно же, там был трек "Out Of My Mind". Так что это была куча всякой мешанины. Нам до того понравился процесс совместной работы, что мы всерьёз говорили о том, чтобы преобразовать проект в настоящую группу.

Но чем бы я ни занимался, так или иначе в итоге всегда на моём пути всплывают Black Sabbath. Однажды, в дни похорон Ронни, мы с Марией ужинали с Эдди Ван Халленом и его женой. Зазвонил телефон. Я поднял трубку, чтобы ответить, даже на взглянув, кто трезвонит, а там была Шарон Осборн.

Провалиться мне на этом месте!

Я не разговаривал с ней больше года. Она сказала: "Ой, я не тот номер набрала. Я другому Тони звонила."

Когда она поняла, что это я, то выразила сожаление по поводу Ронни. А потом говорит: "Позвонишь Оззи? Ты должен с ним пообщаться!"

Через несколько дней я позвонил ему. Он сказал: "Я бы хотел встретиться, покалякать.”
Я ответил: "Ну, я вернусь в Англию через пару дней.”
"Отлично. Я тоже приеду в Англию, давай тогда встретимся, поглядим друг на друга."

Мы поддерживали связь, приезжал Гизер, чтобы послушать кое-что из моих набросков, а во время Рождественских каникул в мой дом наведались Оззи с Шарон, и идея нового воссоединения медленно начала материализовываться.

В январе 2011-го года мы наконец решили собраться и поиграть вместе. Я прилетел в Лос-Анджелес, и когда вся оригинальная четвёрка объединилась в студии отеля Sunset Marquee, чтобы прослушать около сорока идей для треков, которые я напридумывал, дело начало принимать серьёзный оборот. Мы составили список наиболее понравившихся нам кусков и опробовали их в доме у Оззи. У него там в подвале оборудована студия, что дало нам возможность спокойно поработать без того, чтобы на нас пялился весь мир.

Это было очень вдохновляющий опыт, идеи приходили и тут же выкристаллизовывались.
Стиль работы был тот же, какой бытовал в Heaven And Hell. Моя первоначальная идея могла раззадорить ребят, и они, к примеру, могли разобрать её на части, использовав оригинальный рифф одной из песен, добавить ещё кусочки, уйти в совершенно другое русло и из этого создать новую песню.

Потом мы принялись разучивать новый материал. Билл какое-то время не играл, поэтому поначалу был немного заржавевшим, но всё пошло превосходно. Качество музыки было неплохим ещё до того, как мы начали, но, конечно, когда Гизер внёс свою лепту, снова вернулся старый звук. Мои наброски превратились в песни Black Sabbath.

Когда мы обсуждали воссоединение, то подумали, что не мешало бы найти кого-то, кто взял бы в свои руки бразды правления и выжал лучшее из каждого из нас. Звукозаписывающей компании приглянулась идея привлечь Рика Рубина. Конечно, мы встречались с ним в 2001-м или в 2002-м году, когда подумывали о новом альбоме. Мы поехали к нему домой, точно так же, как сделали много лет назад. Тогда это выглядело так, будто мы пришли с визитом к самому Будде, а в этот раз мы были на схожих уровнях.

Это была весьма непродолжительная встреча, большую часть которой Рик прокручивал нам оригинальный альбом Black Sabbath, тот что мы записали в далёком 1969-м. Он проникся его флюидами и убеждал нас создать больше материала в таком же джемо-подобном ключе, отвязаться так, как мы делали это в те дни.

Я полагал, что продюсеру желательно присутствовать, когда вы пишете материал, быть вовлечённым в процесс со всеми этими “Может немного так переделаем?” или что-то вроде. Но Рик так далеко не заходил. Он оставил всё на нашу совесть. Я считаю, что это хорошо, мы достаточно занимались сочинительством все эти годы, чтобы знать, как это делается. Мы работали в студии у Оззи, я был на связи с Риком, и он лишь просил: “Дайте знать, когда у вас для меня будет, что послушать.”

Так что, как только у нас появлялась одна-две песни, я звонил Рику, и он приезжал. Так происходило пять или шесть раз, именно так мы с ним и работали. Мы проигрывали ему материал, а он говорил: “Это мне нравится, это - нет, это - нравится...” Конечно же, мы в ответ спрашивали: “Почему тебе это не нравится? А как ты тогда это видишь?” Вот так он и работал.

Рик присоединился к нам в лос-анджелесском Whisky A Go Go, где мы собрались 11-го ноября 2011-го года, чтобы проанонсировать наш новый альбом и тур. Генри Роллинз провел собрание с прессой и произнёс несколько красивых слов о нас, после чего мы на весь мир поведали о наших планах. Это было особенное событие, особенно по той причине, что четверо оригинальных участников Black Sabbath объявили, что собираются писать новый студийный альбом, первый со времён “Never Say Die” 1978-го года.

Когда мы были дома у Оззи в начале декабря 2011-го года, Шарон спустилась в студию и упомянула о нескольких датах предстоящих выступлений. Это был фестиваль Coachella, намеченный на апрель 2012-го года в Калифорнии, а за ним - европейское турне. Мы все предпочли бы заниматься новым альбомом, отложив пока турне, но реакция на наше воссоединение была настолько горячей, что это показалось нам неплохой идеей. Мы решили, что съездим, поиграем немного, а потом вернёмся к работе над альбомом. Однако, ещё в ноябре 2011-го года, я несколько дней был в Нью-Йорке на презентации первого издания этой книги, по пути в Лос-Анджелес, именно тогда я почувствовал боль в паху с левой стороны. И заметил опухоль, примерно в дюйм шириной. Я обратился к врачу, и он прописал мне антибиотики. И сказал: “Выглядит, как инфекция. Принимай это в течение двух недель, и, если не пройдёт, сходи к другому врачу, когда будешь в Лос-Анджелесе.”

В Лос-Анджелесе я встречался с Оззи, и он сказал мне: “Что-то ты не очень выглядишь.”
Я ответил: “Да. Мне как-то не по себе.”
“Тебе надо пойти провериться”, посоветовал он.
“Ага, схожу.”

Я последовал его совету и пошёл на приём к другому врачу, которые прописал мне ещё антибиотиков, которые, наконец, избавили меня от инфекции. Больше я об этом не думал. Примерно за год до этого я обследовал свою простату, при этом обнаружилось образование величиной с апельсин. Сопровождалось всё инфекцией в мочевом пузыре, которая, как я полагал, и вызвала образование.

Я вернулся в Англию и лег на операцию простаты. Хирург, мистер Ману Нэйр (Manu Nair), сказал: “Раз уж мы там оперируем, то возьмём и образец опухоли, сделаем анализы.”

Операция прошла без болей, но после неё мне понадобился катетер, так что всё Рождество я провёл с этой долбанной трубкой и присоединённым к ней пакетом на привязи. Вставать с постели и двигаться я не мог, поэтому Мария меняла пакеты и всё остальное. Ей пришлось заниматься всем таким, будто медсестре на самом деле. Как там говорят: “и в счастье и в горести”, так вот тогда ей выпала та часть, где горести.

Когда пришло время снимать катетер, я отправился к врачу, и он сказал: “Хорошие новости насчёт простаты. Она уменьшилась до допустимых размеров, и теперь с ней всё в порядке. Но в опухоли, образец которой мы взяли, мы нашли лимфому.”
Я подумал: это ещё что такое?
Он рассказал: “Всё не так плохо. Это можно вылечить. Такое поддаётся излечению. Это фолликулярная лимфома первой степени, что означает, что она на ранней стадии.”
Я ответил: “Ага. понятно.”

Тем не менее я был опустошён, когда услышал это, и вернулся домой в глубочайшей депрессии, думая: о, Господи, это конец, вот и до меня добралось! Я абсолютно ничего не понимал в этом, для меня рак означал смерть. И я уже списал себя со счетов. Я мог лежать всю ночь и раздумывать, не продать ли это, не избавиться ли от того, как всё подготовить, кто будет произносить речь на моих похоронах и где бы я хотел, чтоб меня закопали. Очень мрачные мысли. Но, кроме того, я продолжал размышлять, что я ещё не готов к этому. Мне ещё столько нужно сделать, и мне нравится жить в этом мире.

Где-то через три дня мне позвонил мой терапевт, доктор Майкл Абду (Michael Abdou), и сообщил: “Они провели дополнительные анализы, это не первая степень, это степень “три А”.”
Я решил, что это почти четвёртая, и может даже перейти в пятую, так что это были очень плохие новости, и я воскликнул: “О, нет!”

Доктор Абду знал одного местного специалиста, своего друга, профессора Доналда Миллигана (Donald Milligan), и записал меня к нему на приём. Тот сказал: “Мы тебя вылечим. Проведём химиотерапию и сделаем всё, что необходимо, чтобы воспрепятствовать болезни.”

Я прошёл бесчисленное множество всяких сканирований, чтобы узнать, не распространился ли рак куда-то ещё. Нет, он был только у меня в паху с левой стороны. Я ещё восстанавливался после операции простаты. Все эти антибиотики и остальные медикаменты сильно ударили по мне, я ослаб и устал, но как только я пришёл в себя, началась химиотерапия. Мне сказали, что необходимо пройти шесть курсов химии, по одному каждые три недели. Это занимает шесть или семь часов, медикаменты вводят внутривенно с помощью капельницы. Химия от лимфомы аналогична той, которую применяют при других видах рака, но есть ещё четвёртый ингредиент, антитела. Они могут вызвать аллергическую реакцию, поэтому поначалу дозы небольшие. А так лечение прошло нормально.

После первого курса меня предупредили: “Причёску свою ты потеряешь.”
Сначала ничего существенного не происходило, и я подумал: о, у меня, должно быть, будет порядок. Три недели спустя был второй курс. И тогда я начал ощущать усталость и слабость, а когда я расчёсывал волосы, они слезали. В течение двух или трёх дней большая их часть выпала. Когда я встал ночью в туалет и взглянул в зеркало, было что-то вроде: о, Господи-Боже! Первоначально выпали волосы с головы, и кое-что с груди. Борода и усы стали жиденькими, а с бровями не произошло ничего удручающего. У меня всегда были длинные волосы, то ли это было в шестидесятых, когда мне только и говорили: “О, да пойди, подстригись”, то ли позже, когда они были покороче, но всё равно длиннее, чем у других. Поэтому, когда причёска сошла, я был в жутком шоке.

Естественно, кожа на черепе оказалась белой. Прямо, как яйцо. Это было настолько неожиданно, что привыкнуть было очень сложно. Когда я показался Оззи и Гизеру, их первой реакцией была: “Ты выглядишь точь в точь, как твой отец!”

Ходить лысым, это холодно, чёрт возьми. Я стал надевать шапочку вроде тюбетейки, но чувствовал себя в ней по-дурацки. Никогда не мог нормально носить головные уборы. Но проходя химиотерапию, приходится следить за температурой своего тела. Моя упала до опасной отметки. До тридцати пяти градусов, так что необходимо было её поднимать. Мой диетолог, Бев де Понс (Bev de Pons), порекомендовала русское лечебное одеяло. Оно сделано из того же материала, из какого производится одежда для космонавтов, серебристого фибро-волокна. Оно чертовски тёплое. И вот я сидел, укутанный в это одеяло и в тюбетейке. Поистине грустное зрелище.

Смотреть на себя безволосого было невыносимо. Я не хочу шокировать людей. Они судят по тому, как ты выглядишь, выглядишь ли болезненно или выглядишь хорошо. Если бы люди увидели меня без волос, то сразу бы сказали: “О, чёрт побери, у него ужасный вид!”

Поэтому я связался с одной бирмингемской компанией под названием Optima, которая занимается искусственными волосами, а также париками для больных раком людей, и они сделали один для меня. Они в своём деле очень хороши и воспроизвели мою причёску такой, какой она была до этого. Сейчас у меня свои волосы опять отросли, причём на затылке и макушке как было, а по бокам вперемешку с седыми. Вообще-то мне нравится. В той или иной степени.

После трёх курсов химии профессор решил, что мне лучше переключиться на радиотерапию. Мне дали месяц передышки, после чего я ходил на сеансы радиотерапии каждый день в течение трёх недель.

Это отнимает много сил, поэтому чрезвычайно большую помощь оказывает персонал больницы. Однако они не сажают тебя на специальную диету или что-то подобное, они не говорят: “Ешь то-то, избегай этого.” Вот почему, с самого начала лечения и по сей день, я советуюсь с диетологом, у моего диетолога, Бев де Понс, у самой была лимфома десять лет назад, так что её знания о том, что нужно пациенту, можно сказать, из первых рук. Она натуропат и специалист по активности организма, применяет, лечение, в котором вакуумные стеклянные баночки присасываются к твоей коже, разгоняя энергию. Мне оно очень помогло. Она дала мне советы по диете и познакомила с Джоном Стирлингом (John Stirlin).

Джон - биохимик, он владел компанией по производству витаминов, которая называется Biocare. Хотя он и продал её, но продолжает заниматься исследованиями. К тому же он сам прошёл через рак: меланому. Он рассказал мне, что можно есть, от чего следует отказаться, и прописал кое-какие витамины, сказав: “Нельзя просто принимать какие-то витамины и всё, это может сказаться на химиотерапии. Должно быть определённое сочетание витаминов, которые работают вместе с химией.”

Это помогло мне поддержать на должном уровне свою энергетику и иммунную систему. Джон сыграл ключевую роль в этом. И он оказывался брать какое-то вознаграждение, повторяя: “Мне не нужно денег. Я делаю это просто, чтобы помочь.” Джон и Бев фантастически помогли мне.

В доброй старой радиотерапии облучали всю область, где сидит рак. Что радикально подрывало твоё здоровье. При современной технологии можно фокусировать излучение на требуемом участке с точностью размером с остриё булавочной иголки, что замечательно. Ежедневные сеансы радиотерапии зачастую оставляют ожоги на коже. Благодаря всем советам по диете Бев и Джона и крему, который они мне дали, в моём случае этого не случилось. Было больно, ещё болит, пост-лечебные эффекты могут продолжаться около года и больше, но у меня не было никаких волдырей или чего-то подобного.

Последний сеанс радиотерапии был в апреле 2012-го. Эти строки я пишу парой месяцев спустя, в начале лета. Я только что прошёл обследование, включавшее ещё одно сканирование, и мне сказали: “Выглядит неплохо.”

Когда в декабре 2011-го года я узнал про лимфому, планы на фестиваль Coachella пошли под откос. Я поговорил со своими докторами: “Послушайте, у меня европейский тур намечен. Я в состоянии буду его провести?” Они ответили: “Мы не знаем. Рано об этом говорить.”

Я действительно собирался привести себя в порядок и отправиться в турне. Но промоутеры требовали от меня гарантий, что я сделаю это. Если бы я предоставил им такие гарантии, они бы засудили меня, будь я не в состоянии выступать. Поэтому Ралф сказал: “Ты в этом не участвуешь.”

Сейчас известно, что я не смог бы гастролировать: мне запретили летать на самолётах из-за риска подхватить инфекцию и из-за того, что иногда я чувствовал сильную усталость, а иногда и вовсе был очень слаб. Оззи с Гизером отправились в дорогу под вывеской “Ozzy and Friends”, и иногда я думал: о, мне надо было бы быть там, с ними! Но Гизер как-то обмолвился в е-мейле, что в один из вечеров они вышли на сцену после одиннадцати, в другой - после одиннадцати тридцати. Я бы так не смог. Это было бы чересчур изнурительно. Я имею в виду, что сейчас-то я с таким справляюсь и после 9:30!

Мне нужно было восстановиться. Джон Стирлинг сказал: “Тебе надо стать эгоистом, потому что речь сейчас о твоей жизни. Ты не можешь продолжать в том же духе, тебе придётся всё переосмыслить. Составь план, приведи в порядок свой дух и своё здоровье до такой степени, когда сможешь со всем справляться. У меня есть друзья, у которых был рак, они брали отпуск на год и не занимались ничем другим, кроме того, что приводили себя в форму.”

Всё это время я пытался работать, репетировал и писал материал. После того, как у меня обнаружили лимфому, мы решили работать в моём доме в Бирмингеме. Оззи и Гизер приехали в Англию, и весь период, когда я проходил химию, мы сочиняли. Иногда я не мог ничего делать, так как плохо себя чувствовал, но они относились к этому с пониманием, они молодцы. В это время Оззи, скорее всего, опробовал какие-то ходы по вокалу, или ещё что-нибудь. Мы трудились пять дней в неделю, сочинили несколько песен, и, когда я это пишу, мы всё ещё на этой стадии. Я с нетерпением ждал начала записи. Я спросил Рика Рубина: “Когда мы планируем этим заняться?” Он ответил: “Ну, когда у нас песни будут.”

Когда Оззи с Гизером вернутся из турне, мы наверное сварганим еще парочку песен. Пройдёмся по материалу, который у нас есть, прикинем, нужно что-нибудь менять или нет, использовать то или это, примем решение, а следующим делом станет запись. Не могу дождаться. Я по-настоящему охвачен идеей завершить работу сейчас, пока я ещё могу это сделать.

В турне я не езжу, но два шоу в Британии я отыграл. Первое было благотворительным концертом Академии O2 в Бирмингеме 19-го мая 2012-го года. Мы выступили там, так как нам было нужно сыграть вместе, и нам нужно было это из-за меня, мы должны были посмотреть, хватит ли меня на два часа.

Хорошо было выступить дома и помочь собрать деньги на благотворительность. Это была акция “Help for Heroes” (“Помощь Героям”), для людей, вернувшихся с войны покалеченными, неважно, физически или психологически. Единственная вещь, которая раздражала - много билетов выкупили спекулянты, продававшие их потом по тысяче фунтов. Одно дело, если бы эти деньги пошли на благотворительность, но зарабатывать на этом таким способом - это печально. И кому-то из настоящих фанатов пришлось выложить такие деньжищи, это позор.

Кроме того мы хотели сыграть полный сет, чтобы определить, сколько он будет длиться. Это делалось в рамках подготовки ко второму нашему шоу, на фестивале Download в Донингтоне 10 июня 2012-го года. Там нам было разрешено сыграть только час сорок пять минут, и всё, из-за того, что у них там был комендантский час. На О2 мы играли чуть меньше двух часов, так что на Download должно было быть примерно тоже самое.

Последние несколько раз, когда мы выступали вместе, мы играли почти один и тот же сет. Теперь мы хотели подготовить некоторые другие песни, которые не исполняли долгое время.

Когда мы готовились к О2, меня очень волновала продолжительность сета в два часа. Это было большое испытание для меня. Я думал: придётся справляться, надо будет отдохнуть немного перед выходом. Естественно, отдохнуть не удалось, так как когда я был в гримёрке перед выходом, то беседовал с Ралфом и Майком Эксетером о том о сём и обо всём на свете. Но на сцене я был в порядке. Из-за прилива адреналина я чувствовал себя превосходно даже после выхода со сцены, отчего я прямо-таки воспрял духом.

По поводу Донингтона я тоже волновался. С тех пор, как я заболел, обычно ложился в постель примерно в полдесятого вечера, смотрел телевизор полчаса-час, а затем засыпал. И просыпался я обычно в пять-шесть утра, вставал в 6:30, самое позднее в 7:00. А Download должен был закончиться в одиннадцать вечера. Я думал: чёрт возьми, я в это время в кровати уже! Очень невесело.

В день шоу я постарался оставаться в постели и набираться сил так долго, как только возможно. Конечно же, у меня ничего не вышло. Я абсолютно проснулся ещё рано утром, начал размышлять обо всяких вещах, и в итоге пришлось вставать.Я решил, что отправлюсь на концерт пораньше, побуду там, подготовлюсь. Но произошло то же самое: разговаривал с людьми. Я почувствовал усталость еще перед выступлением, но вышел на сцену и отработал нормально. И опять же, уйдя со сцены, чувствовал себя великолепно.

Мне очень понравились оба концерта. Быть способным отыграть их - большое достижение для меня. Просто способность снова вернуться на сцену. Я думаю, нас всех переполняли эмоции. И публику тоже. Если от аудитории есть отдача, это ещё больше вдохновляет тебя. Атмосфера была сказочная. Кроме того прекрасно, что мы давно знаем друг друга. Это не Оззи и его группа, не я и моя группа, это мы вместе, им ы можем друг на друга положиться. Так что я бы очень хотел отправиться в турне, которое тогда не получилось, как только буду в состоянии.

Следующая часть








Яндекс.Метрика Следить за новостями:

 JIMI 
     Гитары          и все остальное